Как известно, незыблемость истины утверждения базируется на трех китах: неврозе, творчестве, и спокойствии обычной жизни. Но вот именно спокойствие было то, чего Кафка всячески старался избежать. По крайней мере, постоянно от него открещиваясь, - сам себя бросал в огонь окутывавшей его страсти - невроза. Причём как оказалось – это всё было необходимо только для одного – для творчества!
Пару слов о том, из чего складывалось его творчество.
Как известно, свой первый поэтический опыт (несколько десятков произведений) Кафка безжалостно сжег. Огню же подверглись и его ранние рассказы (один или два лишь сохранились, каким-то загадочным образом оказавшись у его друга и душеприказчика Макса Брода). Этому жесту (которого редкий автор способен избежать: по воспоминаниям и один из романов Набокова – отвергнутый издателями – оказался в корзине. Потом, правда, был извлечен из неё, доработан, и прошёлся в славе нашумевшего и узнаваемого образа по всем цивилизованным странам; а известности Стивена Кинга вообще предшествовало то, что его жена нашла в корзине выброшенный мужем роман, да отнесла его в одно из издательств; ну, о Гоголе мы уже и не говорим), так вот, подобному поступку Кафки предшествовало то, что, по всей видимости, в своём познании мира он встал на более высокую ступеньку. (Как известно, каждые пять-семь лет в каждом из нас происходят те изменения, которые свидетельствуют не иначе как о духовном росте личности. Сей факт необратим и складывается из достаточно большого числа характеристик; причём собственное стремление только в ещё большей степени способствует отрыву восприятия себя в новом облике от себя прежнего).
И уже оглядываясь назад с позиции новых ощущений, Кафка посчитал, что в чём-то его прежние размышления (а художественные произведения авторов, по мнению Фрейда, суть состояния нашего бессознательного), - были «недостойны» его нынешнего, сегодняшнего состояния. А значит…
(Нет, конечно же, ещё можно было найти оправдание и в неврозе… Но вот в том-то и дело, что существует как минимум два типа людей: одни, которыми управляет невроз – и в конечном итоге они заканчивают жизнь или самоубийством, или в образе «городских сумасшедших», а другие – те, которые управляют неврозом. И лишь иногда, в зависимости от обстоятельств и, большей частью, бессознательного осознавания оправданности сего жеста, – отдают себя «на откуп» неврозу. При этом постоянно «держа руку на пульсе», в готовности тотчас же вернуться обратно. Это т. н. игроки. Игроки в сознательные игры. Причём другой вопрос, что иной раз их «игра» всё же вынужденная. А порой они и «заигрываются». Но, как говорится, факт остается фактом. И уже тогда подобные личности становятся нам интересны хотя бы потому, что именно к ним, на наш взгляд, и относился Кафка.)
А тот его (выдуманный?) образ (в котором он так или иначе находился, подменяя себя «истинного» - другим, «ненастоящим»), для нас теперь будет более чем любопытен. Потому и для понимания этого попробуем взглянуть на Кафку с позиции содержания его бессознательного. И быть может в ещё большей степени - с позиции того, что подпитывало его подсознание (бессознательное психики).
А значит рассмотрим его увлечения. И заметим, что помимо философии Кьеркегора, - в подсознании Кафки какое-то особое место отводилось и Достоевскому (не только художественные произведения которого Кафка прекрасно знал, но и порой цитировал воспоминания современников Федора Михайловича, его дневники и письма) и Флоберу (творчество которого Кафка невероятно любил и всегда ставил в пример работу того «над словом»).
Однако, по всей видимости, и Бальзак, и Стриндберг, и Гамсун, а также Герцен, Платон, Толстой, Гёте, да и ряд менее известных сейчас писателей, «отдавая Кафке свои мысли», точно также (подсознательно) влияли на структуру его бессознательного. И тогда уже почти наверняка, одной из возможностей творчества становится некая комбинированность информации. Другими словами, возможно рождение некой новой величины, находящейся в симбиотической зависимости между какой-то новой информацией и той прежней, которая ранее уже имелась в бессознательном. Что в итоге даёт возможность, собственно, и творить, создавать литературные произведения (т.е. представляет собой получение некоего «конечного продукта»).
Иными словами, конечный, творческий продукт самого творчества, зависит от того, что уже было, и того, что есть сейчас в бессознательном. А само бессознательное формируется посредством информации, получаемой индивидом в течении определенных этапов жизни.
И тогда уже этот новый, отчасти бессознательно выдуманный Кафкой образ, в котором он находился, - и влиял теперь на отбор произведений, «достойных» его «нового облика». И как бы то ни было, уже именно от этого нового образа (который, если угодно, ещё можно называть маской) нам следует отталкиваться в стремлении в полной мере осознать (зачастую неосознаваемую им самим) мотивацию поведения Франца Кафки.
Что же до того, на чём базировалось его творчество, то, помимо всего только что нами перечисленного, заметим, что основополагающую (а быть может даже и направляющую) роль играло то его состояние, которое мы именуем не иначе как невроз. И чуть обходя стороной саму симптоматику образования невроза, заметим, что одной из причин его появления у Кафки (как, впрочем, и у всех остальных, если рассматривать первопричину возможности возникновения), - были отношения с отцом. (Эдипов комплекс, так сказать, в своём классическом, Фрейдовском варианте). И, тогда уже, одним из (если можно так выразиться) «ответвлений» невроза – был комплекс вины (всячески подогреваемый и лелеемый Кафкой). Именно этим ощущением «виновности» Кафка был «подгоняем» в творчестве (в подсознательной мотивированности «необходимости работы»; причём сама работа уже рассматривалась исключительно в контексте избавления от того же невроза). А сама возможность творчества заключалась в стремлении избавиться от вины (а значит и от невроза); ибо именно при таких обстоятельствах проявлялась одна из защит психики (наряду с вытеснением, переносом и т.п.) – сублимация; суть подобных защит в том, что «нереализованное либидо» пытается «пройти» в сознание, но наталкиваясь на одну из подобных защит – находит выход в чём-то ином. В случае с Кафкой - эта, некогда негативная энергия (приводящая к неврозу, психозу, и прочей симптоматики психических расстройств), - сублимировалась в творчество.
Именно потому и чем сильнее была попытка начала невроза – тем больше и активней будет человек творить, писать, создавать литературные произведения.
Итак, мы выяснили что Кафка являлся «заложником» творчества. Почему? Да потому что он был просто вынужден постоянно провоцировать существование у себя невроза (ни в коем случае не стремясь от него избавиться), - ибо только это давало гарантию того, что он мог сочинять свои литературные произведения. А потому и стоило ему только попытаться избавиться от этого понимания - как тут же вроде уже и исчезнувший невроз давал о себе знать с новой силой.
И проявлялось это как раз таким ужасным для Кафки образом, что у него пропадали способности к творчеству.
И тогда появлялись мольбы в дневнике, где Кафка отмечал что «не в силах спать», «бодрствовать», писать… в наивности и печали спрашивая себя: неужели, мол, и правда, что талант его иссяк?!..
Более того (и словно в подтверждении этого). Для Кафки как будто и на самом деле были характерны длительные простои в работе.
Иной раз затишье продолжалось не только днями и неделями, но и растягивалось на целые месяцы. Месяцы, - грозившие перейти в годы. Пока, словно опомнившись, он не начинал вновь вызывать уже «знакомые» ему чувства. Чувства, которые в последующем были неминуемыми следствиями невроза (а это и кошмары, и фобии, и различные тревожности, да, в т.ч. и неуверенность в себе, столь характерная для Кафки).
И уже так или иначе именно это всё вместе способствовало началу попыток избавления от невроза. Попыток, находящихся в некой симбиотической зависимости с возможностью творчества. (Как факта.) И осознав всё это (прежде всего, вероятно, подсознательно прослеживая вездесущие закономерности «начала и конца»), Кафка раз навсегда сделал свой выбор.
И он уже не станет впредь стремиться избавиться от своих кошмаров. Даже наоборот - будет всячески удерживать их подле себя. Ибо это было единственной возможностью творить. А для Кафки значит и вообще – существовать! Жить!
И как бы вновь апофеозом звучит речитативный выбор, ужасающей, по сути, реальной действительности. Но в том то и дело, что Кафке словно и не оставалось иного выбора. Он стал «заложником» своего творчества. Ибо уже сама возможность творчества – находилась в прямой зависимости… с существованием невроза. От которого – как оказалось – и не нужно было избавляться…
Prof. Dr. Сергей Зелинский
2003, 2024.