Из воспоминаний Капитона Михайловича Голодовникова
В начале 1840-х годов, лучшее общество маленького города Тобольской губернии Ялуторовска составляли государственные и политические преступники, но как те, так и другие, жили особняком от местных чиновников, показываясь только изредка у местного поверенного Знаменского, человека почти святой жизни, у исправника Меньковича, славившегося в тогдашнее время по всей губернии своим бескорыстием, у купцов Мамонтова (Иван Федорович), впоследствии известного московского богача, а тогда управлявшего местным откупом, у Николая Яковлевича Балакшина, и у некоторых из молодых учителей уездного училища.
Вообще же в то спокойное, и, относительно говоря, счастливое время как-то весело жилось в Ялуторовске. У нас был свой хор певчих из учеников уездного училища и свой оркестр музыки из ссыльных поляков под управлением скрипача Шевченко.
Девиц и холостой молодежи также было довольно, не считая приезжих на праздники, особенно на святки, разных адъютантов и чиновников особых поручений из Омска и из Тобольска, а потому у нас часто составлялись танцевальные вечера. Танцевали, большей частью, под звуки фортепьяно и скрипки, и танцевали, сказать правду, до упаду, не зная усталости. В карты никто из молодёжи не играл. Ныне, увы! совсем не то.
Из числа государственных преступников в описываемое мною время жили в Ялуторовске: Андрей Васильевич и Александра Васильевна Ентальцевы, Матвей Иванович Муравьев-Апостол с женою Марьею Константиновною и воспитанницами Августой и Анной Матвеевнами, Иван Дмитриевич Якушкин, Иван Иванович Пущин, князь Евгений Петрович Оболенский и Василий Карлович Тизенгаузен.
А. В. Ентальцев был больной человек, но, когда здоровье ему позволяло, усердно занимался медициною, не отказывая в бескорыстной помощи своей никому, как из богатых, так и из бедных жителей города. Для последних, он даже и лекарства приобретал на собственный счет. Жена его, добровольно прибывшая за ним в Сибирь, была очень образованная женщина, хотя и отличалась мужскими приёмами и даже голосом. Андрей Васильевич умер в Ялуторовске, если не ошибаюсь, в 1841 году (1845), супруга же его, впоследствии возвратилась в Россию и, как носились слухи, вышла там замуж за И. И. Пущина.
И. Д. Якушкин всецело посвятил себя математическим и естественным наукам; в свободное же от этих занятий время занимался в устроенной им при Соборной церкви ланкастерской школе. В 1842 году, он устроил на дворе своей маленькой квартиры ветромер, состоявший из утвержденного на высоком шесте горизонтального колеса, открытого для ветров со всех сторон; к оси этого колеса был приделан механизм, приводивший в движение стрелку, которая, вращаясь на циферблате, подобном часовому, показывала сумму ветра в данное время.
С этим-то ветромером, вскоре по устройству его, случилась забавная история. Почти в течение всего лета не было дождей ни в Ялуторовске, ни в окрестностях его, между тем как в дальних селениях были проливные дожди.
Нередко собирались над городом тучи, но, разносимые ветрами, они быстро разлетались в разные стороны, не оросив ни одной каплей засохших и пожелтевших полей. Травы горели, хлеба сохли на корню и жители города, придя в отчаяние от угрожавшей им беды, начали уже служить молебны о ниспослании дождя. Но не помогали и молебны, дождя все-таки не было.
В столь печальных обстоятельствах между мещанами города распространился слух, что "Якушкин занимается черной магией, устроил у себя машину, которая с помощью нечистой силы с визгом и скрипом разгоняет собирающиеся над городом тучи"; что "фармазон Якушкин давно уже продал свою душу дьяволу, а ныне уже кровью обязался ему же закабалить и все христианские души в городе".
Составился заговор противу такого бесовского наваждения и вот в одну темную ночь, когда морфей смежил очи благополучных ялуторовцев, несколько мещан с топорами и заступами в руках забрались на двор к Якушкину, срубили шест, разломали на мелкие части механизм ветромера и, выкопав за городом около кладбища яму, увезли туда сатанинскую силу и засыпали ее землей.
Слепому случаю удалось доставить невеждам торжество: на третий же день, как нарочно, пошел дождь, оросил поля и огороды и оживил дух народный. Истребители нечистой силы торжествовали свой подвиг и впоследствии, под веселую руку, сами рассказали тайну его.
И. И. Пущин и князь Е. П. Оболенский, будучи старыми холостяками, жили сначала вместе, занимая весьма просторный дом купца Бронникова; но впоследствии они разошлись и вот по какому случаю: у Пущина была хорошенькая горничная или экономка, что-то в этом роде; Оболенский, при всей своей религиозности и строгой жизни, не устоял против искушения голубых ее глаз, сблизился с нею и последствием этого сближения была, конечно, беременность девушки.
Желая перед Богом и перед людьми искупить тяжкий трех свой, Евгений Петрович решился жениться на Варе (Варвара Самсоновна Баранова). Иван Иванович дружески уступил ему ее, и свадьба состоялась на новой квартире Оболенских в доме купцов Ильиных. В виду такого мезальянса молодая Оболенская сначала не была принята в кругу декабристов, но впоследствии Муравьевы, из уважения к старому товарищу, приласкали ее.
Семидесятилетий старец Василий Карлович Тизенгаузен жил в собственном доме на конце города, близ кладбища. Первый его дом, построенный на этом месте, будучи подожжен какими-то негодяями, сгорел до тла; это обстоятельство не помешало ему выстроить другой, гораздо больших размеров, но вскоре, от неизвестной причины сгорел и этот, и вот Василий Карлович, ничтоже сумняшеся, выстроил третий, в котором и жил в описываемое время.
Жил он один-одинехонек, хотя помещения у него достало бы и для нескольких семейств. Стола своего он не имел, а обедал поочерёдно у товарищей. Василий Карлович был "железной натуры старик". По собственным его словам, он, прожив до 70-ти лет, ни разу не хворал серьезно, и находясь в Ялуторовске еще, так обделывал свои "секретные делишки", что ему позавидовал бы иной и 30-летний молодой человек.
В прочих же отношениях это был человек честнейших правил; холодное благоразумие его доказали несколько случаев, бывших с ним еще в Чите. В особенности один из них, лично мне им рассказанный, остался у меня в памяти. Дело было такого рода:
Товарищи его, однажды выведенные из терпения разными притязаниями грубых и невежественных тюремщиков, вздумали было "наотрез отказаться от заводских работ". Дело подобного рода походило "на возмущение" и Василий Карлович, предвидя печальные последствия его, начал убеждать товарищей "бросить принятое ими намерение". Но голос благоразумия оказался голосом "вопиющего в пустыне": положено было "окончательно, несмотря ни на какие угрозы, не выходить из острога на следующий день на работы".
Тогда Василий Карлович, подойдя к кружку наиболее влиятельных из товарищей, сказал со свойственным ему немецким хладнокровием: "Хорошо, господа, когда так, то и я с вами; только прежде чем нас поведут сечь, я первый размозжу себе голову".
Находясь еще в каторжной работе и, следовательно не будучи еще изъяты от телесных наказаний, товарищи, вняв голосу холодного благоразумия, поговорив еще несколько между собою, успокоились и вскоре затем оставили свое намерение.
Василий Карлович был оригинал в своем роде: он, по собственным словам его, не верил ни одному медику и потому никогда не лечился аптекарскими лекарствами. От всех простудных и желудочных болезней у него был один рецепт - диета. Пробыв 2-3 дня без пищи, он приходил в прежнее нормальное состояние.
Однажды я спросил его: неужели он и веред (гнойный нарыв) лечит диетой?
- Непременно! – отвечал он, - веред происходит от испорченной крови; надобно исправить ее и для этого необходима диета.
Не знаю, носил ли Василий Карлович в молодости своей шубу, калоши и перчатки; но находясь в Сибири, он никогда не имел их. Обыкновенный костюм его, и праздничный и будничный, составляли: длиннополый, с длинными, ниже пальцев, рукавами, коричневато сукна сюртук, такого же цвета брюки, восьмиугольная с огромным верхом шапка и в ненастную погоду или зимнее время "обыкновенная" летняя шинель.
По получении всемилостивейшего прощения, Василий Карлович, находясь уже в глубокой старости, выехал в 1855 году на родину, где и скончался.
У Муравьевых, живших в собственном доме, собирался свой кружок часто, а по воскресеньям даже обязательно. Тут обедали и оставались на весь вечер, занимаясь картами, чтением и музыкою. Танцев у них не бывало, так как воспитанницы их Густинька и Аннушка бегали еще в кальсончиках, хотя уже и начали учение под руководством самого Матвея Ивановича и при пособии Ивана Дмитриевича Якушкина.
Очень редко заходил здесь разговор "о событиях 14-го декабря", но и касаясь их, все декабристы были очень осторожны в своих рассказах и суждениях, хотя, быть может, осторожность эта соблюдалась только при нас, молодых людях.
Теперь, когда этому времени минуло уже более сорока лет и из всех, живших в Ялуторовске декабристов никого уже не осталось в живых, я, положа руку на сердце, положительно могу сказать, что от этих почтенных людей мы не слыхали ничего такого, что клонилось бы к осуждению правительства, и они держали себя вполне безукоризненно, делая окружающему их обществу добро, быть может, даже более, чем оно, питавшее к ним более чем холодность, заслуживало.
Благонамеренность же и честные, гуманные стремления свои они доказали всего более основанием в Ялуторовске на свой счет двух учебных заведений: первоначально ланкастерской приходской школы и впоследствии женского училища для детей беднейших обывателей города.
Ко всем этим лицам, по приезде моем в Ялуторовск, в 1839 году, на должность учителя русского языка в уездном училище, я долгом поставил себе представиться и, встретив с их стороны обязательное внимание, бывал у них нередко. У Муравьева же, окончившего свое образование в Париже, я брал уроки французского языка.
Кончив курс в тобольской гимназии, я мог только порядочно читать и писать по-французски; по истечении же года моих занятий с почтенным Матвеем Ивановичем, я свободно читал уже на этом языке легкие романы. Под руководством его же составлено было мною, в 1845 году, первое историко-статистическое описание Ялуторовского округа.
Из политических преступников, сосланных в Сибирь "по делу Конарского (Шимон)", находились в Ялуторовске поляки: Готард Михайлович Собаньский, известный богач на Волыни, и бывшие студенты Виленского университета: Роман Петрович Циховский и Карл Станиславович Чернявский, оба молодые еще люди от 18 до 20 лет. В Ялуторовске эти юноши жили недолго и по ходатайству родственников, вскоре по прибытии в Сибирь, возвращены были на родину.
Г. М. Собаньский был, как выше сказано, одним из богатейших помещиков в своем крае. Объехав в молодости почти всю Европу, он, наконец, "bon gré, mal gré" (волей-неволей), очутился в Сибири. Здесь грустные обстоятельства жизни сломили его крепкую натуру; он помешался на мысли, что "бывший тогда шефом корпуса жандармов граф Бенкендорф, искал, будто бы, случая отравить его через своих агентов".
Вследствие этого убеждения, находясь где-либо в гостях и принимая подносимые ему чай, кофе или шампанское, он обыкновенно менялся взятым им стаканом с кем-либо из соседей, подозревая в подаваемом им питье отраву. Предчувствие его отчасти оправдалось: он действительно умер насильственною смертью, хотя и не такою, какой ожидал. Дело было так.
В один из майских вечеров 1841 года, несколько человек собралось у И. Ф. Мамонтова; в числе этих гостей был и я, тогда еще 18-тилетний юноша, с Собаньским. Составилась карточная игра, но, как оба мы не играли в карты, то и отправились в кабинет хозяина, где обыкновенно лежали на столе полученные с последней почтой газеты и журналы.
Просмотрев их и выкурив несколько трубок табаку, мы с Собаньским уселись на диване, но разговор у нас как-то не клеился: компаньон мой, был против обыкновения грустен; через час он, взявшись за шляпу, спросил меня, останусь ли я тут, или пойду вместе с ним домой.
Я согласился на последнее и мы, тихонько, не простясь с хозяином, вышли в переднюю. - Грустно мне что-то сегодня, - сказал, выходя на крыльцо Собаньский, - приду и лягу спать.
Пройдя вместе до первого переулка, мы расстались; он повернул направо к собственному дому, а я налево, на свою квартиру.
На следующее утро, часу в 9-м, собираясь в училище и взглянув случайно в окно своей квартиры, я с изумлением увидел бегущий по улице народ; вскоре пролетел куда-то городничий с казаками, а за ним и стряпчий. Спрашиваю у бегущих, что случилось, и мне в ответ кричат несколько голосов, что ночью Собаньского зарезали.
Меня, как громом пришибло; вчерашняя тоска его, оказавшаяся предчувствием, пришла мне на память. Я оделся наскоро и поспешил на место происшествия. С трудом пробравшись сквозь густые толпы народа, окружавшего дом несчастного Собаньского, я, при помощи одного из полицейских служителей, успел кой-как пробраться в комнаты и здесь в кабинете хозяина представилась мне ужасная картина.
Бездыханный труп Собаньского лежал на кровати с перерезанным горлом, голова держалась, спустись вниз, на одной становой жиле, лицо было в пуху, а на полу, недалеко от кровати, лежала какая-то медицинская залитая кровью книга, которую, вероятно, читал покойный в последние минуты жизни своей. В прочих комнатах все вещи оказались разбросанными в беспорядке; там же валялись и разбитые бутыли с разными наливками.
В столь важных обстоятельствах местная полиция тотчас же приступила к розыскам, а в Тобольск была послана эстафета с донесением губернатору о случившемся происшествии. Вскоре прибыл в Ялуторовск и сам начальник губернии Михаил Васильевич Ладыженский с жандармским штаб-офицером Огаревым и началось строгое следствие, строгое, тем более что покойный, принадлежа к знатной фамилии, состоял в категории "политических преступников".
Через две недели, при помощи всевозможных в то время устращиваний и даже пыток, открыты были виновные*, именно повар и кучер покойного, им при жизни своей облагодетельствованные. Они в отсутствии Собаньского, выставив обращенное в сад окно, забрались в его кабинет с топорами и спрятались один под кроватью, а другой за печью и когда заснул несчастный, совершили убийство. По суду оба были наказаны кнутом и сосланы в каторжные работы.
*Злодеи, зная Собаньского за человека богатого, полагали, что он держал у себя деньги спрятанными в подушках, почему разорвав их и не найдя там ничего, с досады побросали пух в лицо покойного. Впоследствии деньги, все с чем-то 300 руб. серебром, оказались спрятанными в рояле, купленном для себя проживавшим в Тобольске известным пианистом графом Моркотским, который и предъявил их своевременно начальству. Он же впоследствии, по просьбе матери Собаньского, поставил и богатый мраморный памятник на могиле его.
Говоря о государственных преступниках и политическом Собаньском, нельзя умолчать о том, что, несмотря на принятые в отношении их строгости со стороны петербургского правительства, их посещали многие, проезжавшие через Ялуторовск, высокопоставленные лица, как например, генерал-губернатор Восточной Сибири Руперт (Вильгельм Карлович), ревизовавший этот край сенатор граф Толстой, и почти все Тобольске губернаторы; только генерал-губернатор Западной Сибири князь Горчаков (Петр Дмитриевич), в проезды свои через Ялуторовск, принимал их у себя на квартире.
В 1846 году, оставив службу по учебному ведомству, я определен был генерал-губернатором Западной Сибири князем Горчаковым на должность заседателя в Курганский окружный суд, где и познакомился с остававшимися еще в Сибири тремя декабристами: Александром Федоровичем фон дер Бриггеном, Дмитрием Александровичем князем Щепиным-Ростовским, и Флегонтом Мироновичем Башмаковым.
А. Ф. фон дер Бригген, крестник Державина и друг Жуковского, занимался в это время переводом на русский язык "Юлия Цезаря" и переводы свои посылал в Петербург на имя Василия Андреевича Жуковского. Состоя в морганатическом браке с девушкою простого происхождения, он прижил с ней двух дочерей, которых и выдал замуж в Кургане.
А. Ф. жил в собственном доме и будучи еще свежим и стройным мужчиною, далеко не казался стариком. Познакомившись со мною ближе, он был восприемником первого моего ребенка, дочери, и впоследствии, в 1849 году, по взаимному между нами соглашению, он поехал в Омск, просить генерал-губернатора князя Горчакова об определении его на мое место. Просьба эта была уважена: он получил просимое, а я переведен был на службу в Омск и более мне с ним уже не суждено было видеться.
Князь Д. А. Щепин-Ростовский жил старым холостяком. Вследствие апоплексического удара, одна сторона усов его поседела совершенно, тогда, как другая оставалась еще темно-русою. Несмотря на свои лета и положение, он усердно ухаживал еще за местными барышнями, особенно же за одною, вышедшей впоследствии замуж за военного доктора. Впрочем, страсть его, имела характер платонический и он нисколько не обижался, не встречая от обожаемых им предметов взаимности.
Ф. М. Башмаков, как известно, случайно сделавшийся декабристом, живя в Кургане, при скудном, получаемом им от казны, содержании, существовал почти исключительно пособием своих товарищей. Курганские же чиновники крепко не долюбливали его за его острый язык, возвещавший во всеуслышание разные их проделки. Впоследствии он перепросился на жительство в Тобольск, где и умер в глубокой старости, имея, если не ошибаюсь, от роду около 90 лет.
Вообще, декабристы, проживавшие в Тобольской губернии, много делали добра местному населению. Не говоря уже об устройстве школ для бедных детей обоего пола, бесплатной подаче медицинской помощи нуждавшимся, - одни из них брали к себе детей на воспитание, устраивая и будущность их, другие давали уроки по разным наукам и, наконец, многие помогали словом и делом ближайшим подгородным жителям в их домашнем хозяйстве.
Из политических преступников, поляков, жили в мое время в Кургане трое, но я помню только одного из них, Свирщевского. Это был маленький, худенький, седой старичок, замечательный, во-первых любовью своей к преферансу, а во-вторых тем, что он, прожив половину своей жизни с русскими, по-польски говорить разучился, а по-русски не научился.
Так, играя однажды в карты у Повало-Швейковского и проиграв хорошую игру, он в гневе выскочил из-за стола и, схватив себя за голову, с отчаянием вскричал: - Туз, круль, вàлет, десентёрка и игру проигралэм!
Можно представить, какой хохот последовал за этою выходкой почтенного старичка.
Много, много лет с тех пор прошло; многих из описанных мною лиц поглотили бурные волны моря житейского, оставив о них одни только воспоминания, и невольно приходят на память слова Жуковского: "Мертвый в гробе мирно спи, жизнью пользуйся живущий!".