Франц Кафка. Чувство вины.
Среди исследований творчества Кафки различными авторами (а стоит отметить работы Беньямина, Камю, Мараш, Озик, Бланшо, Синеок, Эмриха, Давида, Брода, Рудницкого, Зверева, Кругликова, Старобински, Манна и др.), в какой-то мере упускается одна немаловажная деталь, заметная, на наш взгляд, лишь при психоаналитическом подходе к анализу творчества. Это -- «чувство вины». Чувство вины, которое, на наш взгляд, у Кафки было не только развито в гиперболической степени, но и, по всей видимости, вообще являлось основополагающей и мотивирующей позицией возможности (да и необходимости) творчества. И уже тогда, как раз на это (причём как на сами причины возникновения чувства вины, так и на следствие подобного развития) следует обратить особое внимание.
Так или иначе, это рождающееся (и постоянно поддерживаемое им) чувство вины, было некой, если можно так выразиться, объяснительной нитью, связывающей до того, казалось бы, разрозненные этапы собственной жизни.
И конечно же мотивы поведения героев его произведений. Все они: и Йозеф К. («Процесс»), и К. («Замок»), и Карл Россман («Америка»), и Грегор Замза («Превращение»), да и тот же самый Георг Бендеман («Приговор») - не только мучились чувством вины (за какие-то абстрактные и некогда не существовавшие, но на подсознательном уровне более чем явственные, и уже отсюда становящиеся всё более и более осознаваемыми, поступки), но и даже в большей мере все герои произведений Кафки понимали, что, по всей видимости, расплата (уже наступающая «на пятки» своей антивеселостью, грустью, тоской и абсурдом возникновения) неминуема. А раз так, то вслед за приближением её (и, опять же, осознаванием пока только на уровне подсознания: как нечто, что, по всей видимости, обязательно должно случится, но вот когда? Да и случится ли?), уже получала все права именно на «законность» наступления этого чувства. Хотя, заметим, это «понимало» лишь только сознание (достаточно быстро сдавшее свои позиции и легко впустившее в себя самое первое зарождение сомнений, находящихся доселе исключительно в бессознательном), тогда как подсознание (словно освободившись от груза ответственности), уже грозило воспротивиться столь явному вмешательству.
А потому и всячески противились осознанию (казалось бы, и ожидаемого ими) чувства вины и Йозеф К. (все пытавшийся «достучаться» до суда в поисках причин обвинения), и К. (подступающегося с разных сторон к неприступному руководству «Замка»), и Карл Россман (все чаще и чаще задававшегося вопросом: «за что?»), и Грегор Замза, даже, казалось, уже готовый осознать себя в роли жука. Да и Георг Бендеман, – да самой смерти не сдается в попытке «убедить» отца: в своей «лояльности». Все они подсознательно пытались как-то сопротивляться наступлению чувства вины. Хотя надежда, что «всё образуется» - отпала даже у безумно любившей Грегора Замзу его сестры – Греты.
Но тогда уже, почти вслед за появлением чувства вины, должна была наступить (или хотя бы значительно приблизиться) и «расплата». А вот именно это в полной мере почти никогда и не происходило. (И даже в «Процессе», когда вроде бы и совершается правосудие, но на самом деле это происходит так скорее уже в «редакторской обработке» Брода; тогда как сам Кафка вероятно оставил и банковского клерка К., и читателей, перед размышлением: произойдёт ли на самом деле ожидаемый с первых страниц финал, - т.е. сама смерть, казнь главного героя, - или ситуация еще может как-то разрешиться в иную пользу.)
И «злоключения» Карла Россмана («Америка»), землемера К. («Замок»), в том неоконченном варианте, в каком нам оставил эти романы Кафка, как бы то ни было, но тоже остаются без видимого «финала».
Впрочем, если говорить о какой-то «предрешенности смерти», то, по всей видимости (и это явно бросается в глаза чуть ли не во всех произведениях Кафки, особенно в романах), подобный как в «Процессе» или «Приговоре» конец повествования – все же необратим. В своей страшной последовательности - наступления конца земного бытия. (Хотя иной раз, вместо главного героя, смерть принимает, например, как офицер в «Исправительной колонии» - другой человек.)
И уже можно предположить, что подобный финал (смерть), как бы изначально запрограммирован подсознанием (его содержанием) самого Кафки. Ведь одной из аксиоматических истин является то, что всё (зачастую почти всё) что происходит с героями произведений, так или иначе берёт основу именно в подсознании автора. И только в его бессознательном следует искать нити руководства над тем или иным поступком (в большей мере неосознанной мотивированности его); и, тогда уже, само действие - существует как бы независимо от воображения. Ибо на воображение (воображение – как результирующая основа творчества), оказывает непосредственное влияние бессознательное. А корни самого бессознательного следует искать именно в каких-нибудь симптомах (будущих симптомах – будущей болезни), оказавшихся вытесненным (не принятым сознанием) именно в бессознательное.
(Если окунуться еще глубже, то почти так или иначе, мы столкнёмся именно с Эдиповым комплексом. А значит, как раз в самом первом возникновении «неосознанного инцестуозного желания», и в еще большей степени чуть позже, когда приходит какое-то осознание всей чудовищности подобной мысли, мы видим начало всех будущих бед и страданий как самого Кафки, так и героев его произведений. А потому, как следствие Эдипова комплекса, будет и появление начала «зарождения» чувства вины, словно моток проволоки наматывающего на себя остальные мотивы, которые к тому времени, когда ребёнок вырастает, превращаются в более тяжкие оковы, от которых совсем и не так-то легко, а может и вовсе невозможно, избавиться. По крайней мере, Франц Кафка вынужден был и жить с ними, и смириться.)
И тогда уже понимаешь, что это чувство вины превратилось во что-то необратимо-важное для тебя. Да и значит оно для тебя несравнимо больше, чем раньше. И в причине «не избавления» от него – заключено желание. Желание жить с ним. Смириться с его существованием. И уже получается, что ты не можешь от него избавиться - лишь потому, что не хочешь. Совсем не хочешь. Хотя можешь пытаться (по крайней мере официально для всех) завуалировать эту попытку «избавления». Например, представив за некое своё «самое сокровенное» желание. Но это только для других. Ибо внутри, в глубине себя, понимаешь, что это не так.
И Кафка, подсознательно понимая, что вынужден с этим самым чувством вины (вскоре превратившемся и в настоящую вину, вину перед всеми, прожить всю оставшуюся жизнь), попытался переложить попытку избавления на героев своих произведений. Тем более что вина была страшна и тем, что и сам срок жизни могла значительно укоротить. (Как помним, в начавшихся болезнях Кафка просматривал психосоматическую основу.)
И «безутешен» (в итоге) в своей «безрадостной» безуспешности поиска землемер К. («Замок»), когда почти (со временем) понимая всю безнадежность попыток попасть в замок, - всё равно не оставляет «своих намерений» (перебирая «варианты» и с Фридой, и с Кламмом, и с Амалией и Ольгой, и с Сортини, да и с «героями» совсем уж меньшего масштаба, как то: Варнава, дубильщик Лаземан, мальчик Ханс Брунсвик). И даже когда, казалось, совсем уже должны быть оставлены все подобные (как оказывается – почти заранее обреченные на неудачу) попытки, - никак не хочет отказаться от подобного (неосуществимого) желания.
Но ведь мы знаем, что иначе-то и невозможно. Признать подобное уже для самого Кафки означало бы смириться с «ненужностью» своего существования (что для него почти означало бы смерть). А потому и Йозеф К., не хочет соглашаться с затеянным над ним судебным процессом. И почти точно также, как и главный герой другого произведения - «Замка» – Йозеф К. не оставляет попыток найти истину. Попыток, впрочем, таких же безуспешных и заранее обреченных на провал. Потому как, было бы иначе, знал бы и сам Кафка как выпутаться из тисков сжимавшего его безумия. Безумия, являвшегося почти непреложным следствием чувства вины, которое вызывала и ряд сопутствующей симптоматики: тревожности, беспокойства, неуверенность… страха.
Но он, быть может и понимая это, всё равно не отказывается от своих «устремлений». Даже наоборот, пытается подобраться «к истине» с разных сторон, задействовав и дядю Альберта, и адвоката, и жену мелкого служащего суда, и всех тех «коммерсантов», «художников», и т. п., которые (на что ещё остается надеяться Йозефу К.?!) как ему кажется, могли бы помочь в поиске «правды».
Но в итоге, - а Кафка это понимал более чем явственно, - никто не сможет помочь разобраться в самом себе. И, наверное, не меньшее потрясение, чем «преданный отцом» Георг Бендеман («Приговор»), - испытывает Грегор Замза («Превращение»), когда ощущает на себе отчуждение (постепенно перерастающее в недовольство и злобу) некогда еще близких и родных людей.
(Будем иметь в виду, что, исходя из того, что творчество напрямую зависит от содержания бессознательного, где-то в подсознании подобное чувство откладывалось и у Кафки, являясь следствием уже его отношений и с родителями, и с сестрами. А в образе сестры Грегора Замзы – Греты, по всей видимости, можно заметить и любимую – из трех – сестру Франца Кафки – Оттлу.)
И тогда уже тема предательства будет почти всегда встречаться в произведениях Кафки, повторяясь в образе Фриды, помощников землемера К. - Артура и Иеремия, школьного учителя («Замок»), Лени, фройляйн Бюрстнер, фрау Грубах («Процесс»), и, чуть ранее, у двух бродяг: Робинсона и Деламарша, сенатора и дяди Карла Россмана – Якоба, и даже в большей мере – у фройляйн Клары Поллундер (напомним, что «Америка», или как было в авторском варианте – «Пропавший без вести», был первым романом, над которым начал работать Кафка; потом «Процесс»; потом «Замок»).
И ещё о творчестве. Если уж мы затронули тему влияния на творчество бессознательного (а связь между одним и другим не только очевидна, но и более чем вероятна в правоте своего воздействия), то нам, по всей видимости, следует хоть несколько слов сказать и о сублимации.
Напомним, что Фрейд видел в сублимации (и в первую очередь в сублимации в художественное творчество), то «редкое» качество, проявление которого возможно только в случае, если индивид, по его словам, обладал неким загадочным талантом. Например, литературным дарованием.
(Причём если рассматривать механизмы сублимации, то непосредственное включение их происходит в тот момент, когда вытесненное раннее из сознания в бессознательное какое-либо неудовлетворенное желание, - следствие нереализованного Либидо, - грозит разрастись там в симптом будущего заболевания, например, того же невроза, и тем самым «вернуться» в сознание неким обходным путем, и в другом статусе. И вот тут как раз и включаются механизмы сублимации, являющейся не иначе как одной из защит – наряду с вытеснением, замещением, переносом и т.п. – психики.
И уже тогда индивид как бы перекладывает начало развивающегося невроза «на плечи» неожиданно образовавшегося «помощника», и тем самым проецирует, например, в литературное творчество свой бред, фантазии, страхи, тревоги, волнения, т.е. выплескивая таким образом бессознательное. И уже вполне закономерно, что все подобные характеристики получают и герои его произведений.
Отсюда можно заметить - чем больше сумасшествие фантазии и воспаленного воображения было выражено в бессознательном, чем степень начинавшегося невроза или психопатических состояний была там заметнее и ощутимее, тем ярче и красочнее очерчены сами персонажи такого автора).
Но тогда уже применимо к Кафке следует заметить, что (несомненно принадлежа к этим самым, по мнению Фрейда, «счастливчикам», обладающим даром перекладывать груз начинавшегося у них невроза на других, т.е. наделяя ими героев произведений), он порой страшился этого осознавания (более чем понимая как раз бессознательно), делая периодические (и повторяющиеся) попытки заменить необходимую потребность именно в литературном творчестве – какими-то другими «вариантами». Пробуя порой «просто не писать».
Но вот это-то ему как раз и не удавалось. Насколько нам известно (а благодаря «Дневникам» внутреннее состояние Кафки у нас, - уж позволим себе эту метафору, - как бы и на ладони), все (действительно все!) подобные попытки заканчивались еще большим (внезапным, и таким нежелательным) обострением невроза. Невроза, в результате которого Кафка не мог «ни спать», ни «бодрствовать», ни читать, ни разговаривать, ни писать, и вообще резко и до боли невероятности своего печального существования, у него вдруг пропадало и вовсе желание жить. И как раз на этот период (период подобных «экспериментов» с подсознанием), относится всплеск особенно сильной меланхолии и желания смерти. Причём об одном таком замысле самоубийства как-то, (случайно), узнал Брод и донес до сведения Юлии Кафки – матери Франца Кафки, – тем самым неосознанно способствуя сближению (но только на миг) матери с сыном.
В итоге, если и не хотел Кафка писать, то уже и не мог иначе.
А ведь, помимо всего, своим литературным творчеством он как бы отдалял от себя (отчасти заглушая его) и чувство вины, которое (наряду со страхами да кошмарами), было не иначе как следствием того невроза, «во власти» которого он находился. И уже тогда, именно это «чувство вины» не давало ему возможности остановится. Ибо, лишь только на миг утихала боль осознавания его, как вновь (вина) требовало все новых и новых подношений, в виде «согласованных друг с другом» строк, рождая новые фантазийные пертурбации героев произведений, каждый из которых теперь не только мучился и страдал (от ощущения виновности в себе), но и всячески искал возможности хоть чем-то искупить «свою вину».
Но вот только методами для этого они пользовались, иной раз, настолько нелепыми (порой - абсурдными до боли безысходности), что впору было бы и задуматься: а приведет ли это к тому, к чему они стремились?
Землемер К. отчего-то обращает внимание то на (более чем глупую в сравнении с его интеллектом) Фриду (готовую переспать с любым, представляющим из себя более-менее значительную личность), то на «зачуханных и ничтожных» сестер Барнабе: Амалию и Ольгу, отвергнутых всей деревней и живущих в своем собственном «мирке» неудачниц.
А ведь, тогда ещё, пожалуй, была возможность для К. задуматься, что не бывает всё «просто так». И, с одной стороны, в лице Ольги и Амалии Кафка показал некий «плачевный итог» тех, кто решил не поддаваться правилам, навязываемым толпой. Но с другой стороны, именно в образе сестёр Барнабе Кафка предполагал показать и кое-что другое. Например, становится понятно, что, до поры до времени, Амалия соглашалась играть «по правилам». По крайней мере, не думала ни о какой конфронтации с односельчанами. Даже наоборот: вполне искренне желала подчиняться этим самым правилам. И тогда уже, быть может тут таится причина «всех бед». Ибо, пока таким как Амалия нужно «затаиться», для видимости смешавшись с толпой безликих – и ничтожных по сути – односельчан, Амалия выжидает. И как вроде бы иной раз даже охотно играет в их «игры». Но как только предоставляется возможность возвыситься над ними, Амалия тотчас же решает «не пропустить момент». И уже в характерной (для мещанского сословия) манере, начинает «расталкивать всех остальных руками», желая просунуться «в окно удачи» первой. Дабы стать невестой (а в перспективе и женой) чиновника, переехать с ним в Замок, и уже оттуда (с недосягаемой для всех деревенских жителей высоты) точно также, как и недалёкие жёны многих «важных лиц», - взирать на других «смертных». (А образ Амалии, более чем, собирательный. Именно так Кафка показал тех глуповатых особ, которые «вовремя» успев «отдаться», – не только «выгодно» выходят замуж, но и еще пытаются учить, зачастую, таких же недалёких как они, но «не устроенных» в жизни, - бывших «подружек».)
Но в том-то и дело, что в своей «вине» герои произведений Кафки как будто и не спешат признаться.
Йозеф К. так прямо и недоумевает: кто мог инсценировать начавшийся судебный процесс (ему хоть и оставили свободу передвижений, но находился-то он «под следствием»)? И как-то совсем даже ирреально пытаться искать правды в суде.
(Кстати, вот тут как раз и кроется ключ к пониманию «тайны» - заложенной в подсознании - Кафки. Ведь уже как будто бы и все члены суда, и даже совсем незначительные клерки, да и, как помним, и чуть ли не жёны тех, знают о начавшемся процессе. И даже с вероятностью знают, – именно знают, а не «догадываются» о его предполагаемом, суд то еще не состоялся, решении. Т.е. - приговоре. Но вот как бы никто из них, - за попытками скрываются лишь только попытки, - не может ни предрешить судьбу Йозефа К., ни хотя бы направить его к человеку – по сути, своему же коллеге, - «отвечающему» за инсинуацию «дела». Дела, которое, заметим, при желании вполне можно и закрыть. Кафка (к слову юрист по образованию и профессии) как будто и сам периодически намекает на «призрачность» правосудия.
Но вот тут как раз и кроется начало заретушированной автором разгадки – Франц Кафка как будто действительно и сам не хочет, не верит в то, что это можно всё так просто разрешить. А значит в какой-то мере мы должны говорить о нежелательности для самого Кафки столь быстрого разрешения «загадочности бытия». И уже как таковой «ответ» ему и не нужен. Ведь почти абсолютно всё можно «разложить по полочкам»; и тогда – наряду с открывающейся правдой – будет ясен и очевиден результат.)
И как будто и землемер К., и Йозеф К., да и тот же Карл Россман с Георгом Бендеманом (и от Грегора Замзы мы словно всё время ожидаем того же), уже находятся на пути к цели (а цель – это истина, ответы на поставленные вопросы). Но в момент, когда финал словно и приближается, -- Кафка (словно «опомнившись»), вновь до невероятности «запутывает» сюжетные нити романа. И уже в отблеске наслаиваемой друг на друга композиции, мы вместе с главными героями внезапно понимаем, что всё действительно (вновь) запуталось до неузнаваемости.
Но вот уже в отличие от героев произведений Кафки (а ни К., ни Йозеф К., ни Карл Россман, ни Грегор Замза – не смиряются, словно не замечая лабиринтного тупика прежних ходов, с маниакальной настойчивостью пытаясь отыскать новые пути и совсем не понимая, что все их действия служит не иначе как лишь только для оправданности самого движения: движения – для движения), мы начинаем понимать, что для Кафки и не может быть иного варианта. И уже здесь, наряду с его неверием в достижение истины, - скрывается и опасение «прекращение страданий». Ибо если только прекратится «подпитка» его чувства вины, – то уже и исчезнет она, эта самая вина. А значит, всё и «прекратится».
И уже тогда все это может означать, что быть может и жизнь тогда придётся строить несколько иначе (в согласии с уже новыми позициями)?
Но как раз подобного Кафка допустить никак не мог. Да и, вероятно, сидящий в глубине его подсознания страх (рождающий иной раз самые настоящие кошмарные ужасы) не позволял ему «остановится».
А потому и вынужден был Кафка пускать в новые «путешествия» своих героев; поддерживая в своём бессознательном психики огонёк чувства вины; именно того чувства вины, с которым теперь не только «вынужден» был жить, но и уже именно которое для него, собственно, и означало жизнь.
И быть может не было на свете силы, способной заглушить это всё разгоравшееся и разгоравшееся пламя. Ибо иначе означало бы сие, что «наконец-то» найден некий универсальный способ. А раз так, то всё грозило бы перейти в иную плоскость (измерения?); что почти неминуемо для Кафки означало бы появления какой-то новой (и совсем иной, непривычной) природы кошмара. («Стимулирование» которого в какой-то мере выполняло и поддерживало чувство вины. От него, кстати, вполне можно и отталкиваться в попытке как неких, порой достаточно абстрактных, интерпретаций, так и, быть может даже в большей мере, разрешения внутриличностного конфликта. Как, впрочем, и конфликта с внешним миром).
И все же, вероятно, Кафка не был бы Кафкой, если бы ежедневно, ежечасно, ежесекундно не «оправдывал» подобные мучения своих героев – «правдивостью» своей жизни.
И он совершенно искренне сам себя «загонял в угол», испытывая на себе (в гораздо ещё большей, гиперболической степени) всё то, что позже «получали» (по частице души каждому) его герои.
А ведь именно чувство вины было нитью, связующей большинство поступков Франца Кафки. Да и сама жизнь его находилась в прямой зависимости от чувства вины.
И быть может все случавшиеся с ним неудачи в личной жизни (и в первую очередь конечно, отношения с немногочисленными возлюбленными, многих из которых могло бы и не быть, если бы всё благополучно разрешилось с Фелицией Бауэр), все эти его помолвки и расторжение оных, так или иначе свидетельствовали лишь о том, что Кафка как будто и боялся лишиться… ощущения у себя чувства вины.
И уже почти ни при чём здесь было одиночество. Да и что одиночество?! Одиночество было лишь как непреложное следствие… следствие – вины. Ибо, ощущая на себе постоянное давление «груза ответственности» за совершаемые поступки (и оттого мучаясь от этого ещё больше), Кафка как бы и не пытался «выправить» ситуацию; словно опасаясь, что тогда уже (в этом случае) исчезнут причины – вину подкрепляющие. А значит уже как будто и не в чем будет себя корить! Но как раз это было бы для Кафки слишком непривычно…
И уже отсюда, почти с большой долей вероятности можно заключить, что Кафка сознательно (или все же вернее – подсознательно, ибо было бы это всё только под контролем сознания – и не имело бы оно такой силы, которой располагает бессознательное) провоцировал (всячески вызывая) у себя это чувство вины.
И только тогда, когда всё происходило именно так, а не иначе (а производные от осознания вины ощущения начинали «предъявлять права», оказывая свое неприкаянное воздействие), только тогда, в Кафке заглушались силы, способствующие бунту, борьбе; но сколь призрачно, недолговечно, было такое состояние, можно судить хотя бы потому, что в поведении и Йозефа К., и К., и даже, несмотря на возраст, Карла Россмана, - проявляется бросающаяся в глаза (и пугающая своей откровенной не выраженностью) агрессивность. Причем, что еще более удивительно (ведь каждый из нас «просчитывает» предполагаемые модели поведения встречаемых «героев»), те, на кого, казалось, и обращена эта агрессивность, те, которым и Карл Россман (сцена на пароходе, дома у дяди, в отношении периодически случавшихся бунтов с друзьями-бродягами – Робинсоном и Деламаршем), и Йозеф К. (одна из первых встреч с адвокатом, «диалоги» в здании суда, первая встреча со служителями суда у себя дома, и проч.), и К. (конфликты, особенно первый, на постоялом дворе, в школе, со своими помощниками…) обращают свой гнев (больше похожую на вспышку ярости) – наоборот, как-то странно (непривычно для нас!) реагируют на явный обвинительный взрыв негодование в свой адрес. (Или словно не замечая его, или же вообще, невероятно сникая и уже переживая, раскаиваясь в том, что могли чем-то вызвать негодование «главных героев».)
И уже как раз тут в таком «поведении» этих действующих лиц произведений Кафки, во-первых, проявляется подсознательное убеждение самого Кафки в лживости чиновничьи-бюрократических «вывертов сознания»; и тем самым как бы проявляется его бессознательное неверие в разрешимости - в нужную для него сторону - происходящих конфликтов. (Словно неким таинственным образом демонстрируется неумелая и неуверенная попытка обмануть «природу конфликта», нарушив закономерность причинной связи); а во-вторых, Кафка как бы и спешит (после высказанной его героями агрессии) занять уже их же чем-то иным. Словно опасаясь: а вдруг изменится мир? Вдруг обернется в его сторону (неожиданно признав уместность высказанных обвинений)?
И тогда уже появляется (невероятная в своей поспешности) новая композиционная картинка. И всё происходящее заставляет на миг забыть «о недавнем». Ибо вновь перед нами какая-нибудь гениально заретушированная символика абсурда. А, окунаясь в мир новых иллюзий, - мы как будто окунаемся с головой в ледяную пропасть наслаиваемых друг на друга лабиринтов событий.
И уже начинает казаться, что ничто не сможет нас вывести обратно из этого лабиринта фантазий и подсознательных сновидений наяву!
А может мы и сами не желаем покидать этот мир?!
Мир фантазий и кошмаров разума!
Мир Кафки, в который он пустил нас, - попросив взамен лишь согласия - с ощущением ирреальности - происходящего.
И один только раз услышав симфоническую трансцендентальность сюжетных композиционных и стилистических аккордов произведений Кафки, - уже не сможешь так просто выбраться назад, в другой мир.
Словно подсознательно понимая, что тебе там не будет хватать именно последовательности (в своей сумбурной значимости) ходов утраченных иллюзий.
Но мы как будто бы и не против…
Prof. Dr. Сергей Зелинский
2003, 2024