Глава 1
– Нюра, глянь-ка! – Марфа прильнула к забору, всматриваясь вдаль, где по пыльной дороге брели трое мужчин. Сколько раз за эти три года войны она вот так же вглядывалась в горизонт, надеясь увидеть знакомые силуэты. – Никак наши возвращаются!
Анна отложила корыто с бельём и подбежала к соседке. Её сердце забилось как пойманная птица – среди идущих она узнала своего Степана. Походка изменилась, стала какой-то деревянной, но это точно был он. Три года она засыпала с его именем на губах, три года молилась перед каждой иконой в церкви, чтобы уберегли от германской пули.
– Господи, дождались! – перекрестилась Анна, смахивая слёзы. – Как журавли осенние вернулись. А помнишь, Марфуша, как провожали-то их? Вся деревня плакала...
– Как не помнить, – Марфа прижала руку к груди. – Когда объявили эту проклятую германскую, у меня сердце оборвалось. Василий-то мой такой бравый был, в новой гимнастёрке, а я всё цеплялась за него, не хотела отпускать. Он говорил: "Не плачь, глупая, к осени вернусь". А вот уж третья осень минула...
– Что-то больно тихие они, – старая Агафья, прищурившись, всматривалась в приближающиеся фигуры. – Мой-то Никита, царствие ему небесное, с японской такой же воротился. Неделю молчал, а потом слёг и помер. Война – она как волк в овчарне: кого задерёт, а кого напугает до немоты.
– Типун тебе на язык, старая! – всплеснула руками Марфа, но по спине пробежал холодок.
Женщины замолчали, глядя на приближающихся мужчин. Их лица, покрытые дорожной пылью, казались восковыми масками.
– Степушка! Родненький! – Анна бросилась к мужу, но остановилась в двух шагах.
Что-то неуловимо чужое было в его взгляде. Глаза, раньше синие как васильки в ржаном поле, теперь напоминали мутное стекло. Она помнила, как эти глаза смеялись, когда он кружил её по горнице, как ласково глядели, когда она провожала его на войну.
– Здравствуй, жена, – голос Степана звучал глухо, словно из-под земли.
– Васенька, соколик мой! – Марфа попыталась обнять мужа, но тот отстранился, будто от удара.
– Не трожь, – процедил он сквозь зубы. – Грязный я.
– Да я мигом баньку растоплю! – засуетилась Марфа, пытаясь скрыть обиду и страх. – У меня и веничек берёзовый припасён, и рубахи чистые...
– Не надо, – все трое мужчин ответили одновременно, как по команде.
Агафья, прищурившись, снова перекрестилась: – Не к добру это, девоньки. В Смоленской губернии у меня сестра жила, так она писала: многие с германской не в себе вертались. Человек вроде свой возвращается, а душа у него – чужая. Словно не пули свистели над ними, а сама смерть дыханием опалила.
– Замолчи, ради Христа! – оборвала её Марфа, но в глазах её плескался ужас. – Наши мужики вернулись, живые-здоровые, чего каркаешь?
– Пойдём домой, Анюта, – Степан положил руку на плечо жены. Его пальцы были холодными, как ледышки, несмотря на жаркий летний день.
Вечером в избе Анна хлопотала у печи, то и дело украдкой поглядывая на мужа: – Поешь, родимый. Щи свежие, картошечка... Я каждый день, как письмо твоё получила, что жив-здоров, борщ варила – загадывала, что вернёшься. А как похоронка на Петра Игнатьева пришла, три дня всей деревней голосили...
– Не хочу, – Степан сидел неподвижно, глядя в одну точку. – Устал я. Спать лягу.
– Так может хоть молочка? Корова нынче удойная, Машка-то наша...
– Сказал же – не хочу! – рявкнул он так, что Анна вздрогнула. Никогда раньше муж не повышал на неё голос. Даже когда она по молодости глупости творила, только качал головой да посмеивался.
В ту ночь Анна долго не могла уснуть, вспоминая, как они со Степаном познакомились на празднике Ивана Купалы, как он сватался, как венчались... Степан лежал рядом, не шевелясь и не дыша. Совсем не дыша.
"Господи, помилуй и сохрани", – прошептала она, сжимая нательный крест. За окном выла собака, и этот вой был похож на плач по умершим.
А наутро Марфа прибежала, бледная как полотно: – Нюра! Василий мой... он... – она разрыдалась, цепляясь за косяк двери. – В погребе его нашла. Сидит там, в углу, картошку гнилую ест. И глаза... глаза как у мертвеца! Что же это, Нюрочка? Что же с ними там, на войне этой проклятой сделали?
На следующий день вся деревня гудела как встревоженный улей. Из десяти ушедших на войну мужиков вернулись только трое, и что-то неладное творилось с каждым из них.
– Мой Степан, – шептала Анна соседкам, собравшимся у колодца, – третьи сутки маковой росинки во рту не держал. Только воду пьёт, да и то...
– А что – "да и то"? – придвинулась ближе Дарья, у которой муж сгинул без вести под Перемышлем.
– Видела я... – Анна перекрестилась. – Как польёт он воду себе в рот, а она сквозь шею просачивается. Будто решето вместо горла.
Марфа, осунувшаяся и почерневшая за эти дни, закивала: – И у меня то же самое! Василий-то мой... – она понизила голос до шёпота. – В погребе теперь живёт. Картошку гнилую ест, а свежую не трогает. А намедни я проснулась ночью, слышу – он по избе ходит и что-то бормочет не по-нашему. Не по-русски и не по-немецки даже...
– А Михаил-то Савельев, – подхватила Лукерья, – детей своих не признаёт! Настёна к нему кинулась с криком "тятенька!", а он как зашипит, как оскалится – девчонка в крик...
Старая Агафья, сидевшая на завалинке, покачала головой: – Говорила я вам... Не живые они вернулись. Как в сказке про мертвеца-жениха – тело пришло, а душа на полях германских осталась.
– Да что ж делать-то теперь? – всхлипнула Анна.
– К батюшке надо, – твёрдо сказала Агафья. – Пусть молебен отслужит.
В тот же вечер отец Георгий, бледный и решительный, шёл по деревне, кропя избы святой водой. Но когда он приблизился к дому Анны, Степан вдруг выскочил на крыльцо:
– Не сметь! – голос его был похож на карканье ворона. – Уходи, поп!
– Именем Господа... – начал было священник, поднимая крест.
– Именем Того, кто древнее твоего Бога, приказываю – прочь! – Степан оскалился, и в свете заходящего солнца его зубы казались длиннее и острее обычного.
Той ночью в деревне никто не спал. Из трёх изб доносилось утробное рычание, перемежающееся словами на неведомом языке. А на рассвете Марфа прибежала к Анне с криком:
– Нюра! Там... там... – она задыхалась от рыданий. – На кладбище старом... Я за Василием следила, куда он по ночам уходит... Они там... они...
– Кто – они? – Анна схватила соседку за плечи.
– Все трое! Могилы раскапывают и... – Марфа зажала рот рукой, не в силах произнести страшное.
Анна медленно опустилась на лавку. Перед глазами всплыло лицо Степана – того, прежнего, живого. "Вернусь, – говорил он, уходя на войну, – хоть из-под земли к тебе вернусь..."
– Вот и вернулся, – прошептала она, глядя в окно, за которым занимался кровавый рассвет. – Только не ты это, Стёпушка. Не ты...
Агафья, пришедшая утром, долго крестилась на образа, а потом достала из-под платка какой-то свёрток: – Вот что, девоньки. Есть у меня травы особые... Давеча на старом погосте собирала. И заговор знаю – от упырей и мертвяков ходячих. Только решайте сами – сможете ли...
– Что – сможем? – дрогнувшим голосом спросила Марфа.
– Мужей своих... отпустить, – старуха подняла на них выцветшие глаза. – Чтоб успокоились по-христиански. Чтоб не мучились сами и других не мучили.
Анна и Марфа переглянулись. В глазах обеих стояли слёзы, но и решимость тоже.
– Научи, – тихо сказала Анна. – Вдругорядь я мужа на войну отпустила. Теперь... теперь придётся в последний путь проводить.
Глава 2
В воздухе пахло полынью и чем-то приторно-сладким. Агафья растирала в ступке коренья, шепча слова на языке, похожем на тот, что слышали женщины от своих мужей по ночам.
– Вот что, милые, – старуха высыпала порошок в три холщовых мешочка. – Как солнце сядет, пойдёте каждая к своему. Да не бойтесь – до полуночи они в силу не входят.
– А правда, что ты мужа своего, Никиту, тоже так... успокоила? – вдруг спросила Марфа.
Агафья замерла на мгновение: – А кто ж его знает... Давно то было. С японской вернулся, да помер скоро...
– А Настасья? – спросила Марфа. – Михайлова жена?
– Сама решит, – отрезала Агафья. – Её мужик нынче на погост ушёл. Видать, совсем голод одолел...
Анна вздрогнула, вспомнив рассказы о разрытых могилах.
– А порошок этот... – она запнулась. – Как давать-то?
– В воду или в хлеб. Только помните: глаза их не бойтесь. Что бы ни увидели в них, что бы ни услышали – то не ваши мужья уже.
Вдруг, на мгновение, Анна замерла. В глазах Агафьи мелькнул какой-то странный свет, и в её лице что-то поменялось — словно за долгое время она скинула свой облик, и перед Анной вдруг встала не просто старуха, а какая-то древняя тень, не ведающая времени. Анна глядела на неё, и внезапно в её голове всплыли обрывки детских воспоминаний — отец её всегда говорил о Агафье подозрительно, как о женщине, которая «жила слишком долго». Такие же слухи ходили и среди старших соседок, которые должны бы быть ее одногодками, а помнили ее с раннего детства. Да даже её собственная бабка, бывало шептала про старую ведьму, которая ходила по земле с того времени, "когда звезды ещё не падали".
Анна заметила, как дрогнули руки старухи, просыпая серую соль. Агафья бросила на неё взгляд — острый, почти незаметный, полный какой-то неуловимой злобы, как будто успела прочитать её мысли. Но, скорее всего, ей это лишь показалось.
— Ступайте, девоньки, ступайте, — тихо произнесла она, голос её стал мягким, почти шепотом. — Без вас они покоя не найдут.
Глава 3
Вечером Анна месила тесто для лепёшек, а слёзы капали в квашню: – Прости меня, Стёпушка... Не уберегла я тебя...
– С кем говоришь? – раздался за спиной хриплый голос.
Она обернулась. Степан стоял в дверях, сгорбившись. В сумерках его глаза тускло светились зеленоватым огнём.
– С тобой, родимый. Лепёшки вот ставлю. Поешь?
– Не хочу.
– А ты попробуй, – она протянула ему ещё тёплую лепёшку, пересыпанную травами. – Я как раньше сделала, с тмином...
Степан взял лепёшку. Принюхался, и что-то человеческое мелькнуло в его лице: – Помню... пекла такие...
– Ел да нахваливал, – Анна смахнула слезу. – Стёпушка, а помнишь, как на Троицу гуляли? Как песни пел?
– Помню... – он откусил кусок, прожевал. – Странно... вкусно...
– А ещё помнишь...
Вдруг глаза его прояснились: – Анюта... беги... старая... она...
Договорить он не успел – забился в судорогах. А через стену доносились крики Василия и Михаила.
В окно постучали. Настасья, бледная как смерть: – Аня! Я видела... Агафья... она на кладбище... она с НИМИ говорит! На их языке!
– С кем – с ними?
– С теми, кто в наших мужей вселился! Она... она их призвала! Я следила за ней. Каждую ночь ходит, кланяется могилам нераскопанным и шепчет... А как мужики вернулись – обрадовалась!
Анна похолодела. Вот почему старуха так легко согласилась помочь, вот почему знала заговоры...
– Травы! – крикнула она. – Не давайте им травы!
Но было поздно. Степан уже затих на полу, и через его приоткрытые губы выползало что-то тёмное, струящееся...
Послышался скрип калитки. На пороге стояла Агафья, и глаза её горели тем же зеленым огнем.
– Что ж вы, девоньки, – усмехнулась она, и голос её был похож на шелест опавших листьев. – Думали, я вам помочь хотела? Это я их позвала. Я их силой напитала. Мне нужны были тела – молодые, крепкие... А ваши мужья так удачно полегли на войне...
– Ведьма! – выдохнула Настасья.
– Не ведьма, – старуха оскалилась, показывая вдруг заострившиеся зубы. – Куда старше. Я веками жду, когда война придёт, когда души солдат застрянут между мирами. Тогда я их ловлю... приманиваю... А тела занимаю теми, кто служит мне...
Анна схватила икону: – Изыди...
– Поздно, – рассмеялась Агафья. – Ваши мужья уже умерли. Второй раз. А то, что выползло из них... – она протянула руку, и тёмный дым потянулся к её пальцам. – Теперь я сильнее. Теперь я могу призвать их больше...
К рассвету деревня затихла, словно застыла в ожидании. На одном крыльце остались сидеть три женщины, их глаза, полные боли и страха, были устремлены в одну точку — на старую, заброшенную церковь у леса. Агафья исчезла за её дверями вместе с теми, кого привела с собой из мёртвых.
На следующий день пастух, проходивший мимо, говорил, что видел над церковью странный свет, словно отблеск пламени, но не огня. А ещё — слышал голоса, которые звучали так, будто кто-то спорил или кричал нечеловеческим голосом. Позже нашли там тело отца Георгия. Он лежал у алтаря, руки крепко сжимали крест, а лицо застыло в выражении ужаса. Казалось, он видел что-то, чего человеческий разум не в силах был вынести.
Весть о случившемся разнеслась быстро, и никто из округи больше не решился войти в церковь. Её двери затворили наглухо, а окна заложили досками. Люди шептались, что священник пытался бороться с нечистью, но оказался слишком слаб перед её древней силой.
Анна, Марфа и Настасья покинули деревню в тот же день. Говорят, они отправились в разные стороны — кто к родным, кто просто искать место, где можно забыть всё, что произошло. Вспоминали ли они мужей? Наверняка. Но никто из них больше не рассказывал о той ночи, когда мёртвые вернулись домой. Одна лишь старуха из соседнего села, приходившая проведать родню, утверждала, что нашла в избе Анны икону, разломанную пополам. "То ли сила чья злая её тронула, то ли сама от отчаяния..." — вздыхала она.
Время шло, и о той деревне забыли. Лишь старики из дальних мест иногда рассказывали у костра, что в одной из церквей, давно покинутой, по ночам слышны шаги и тихий, как шёпот, голос, что-то напевающий. "То ли молитва, то ли песня старая," — говаривали они. Но никто не решался проверить, правда это или нет.
А солдаты всё так же уходили на войны и всё так же возвращались. Но те, кто слышал эту историю, при возвращении мужей не спешили радоваться, глядя в глаза тем, кто ступал по порогу. Говорили, что иногда можно увидеть в них отблеск неба, прошитого звёздами, а иногда — что-то чужое, тёмное, будто отголосок старых веков, в которых война не кончалась никогда, ни в этой жизни, не в следующей.