Игорь Силантьев: 1960 г.р., доктор филологических наук, профессор, член-корреспондент РАН, заведующий кафедрой истории и теории литературы НГУ, автор восьми монографий и более 200 других научных публикаций, нескольких книг стихов и прозы, член Союза российских писателей, фотограф, автор фотопроекта мобилографии «Это Селёдкин!». Живет и работает в Новосибирске.
Профессор Игорь Витальевич Силантьев широко известен в узких филологических кругах, а среди фотографов прославился в одночасье. 5 сентября 2024 года случилось событие, аналогов которому доселе в н-ске не наблюдалось.
Ну как «не наблюдалось». В выставочном центре ЦК19 несколько раз в месяц открываются новые выставки, авторы которых не обязательно профессиональные (фото)художники и тоже, знаете ли, иной раз научные звания имеют.
Но выставка Силантьева «Это Селёдкин!» представляла собой два зала мобилографии, в принципе не предназначенной для крупноформатной печати, а также напрочь лишенной фотографического качества и даже хоть какого-то почтения к трудам великих. Все фото сделаны на телефон, там же обработаны и тут же отправлены на принтер. Хронологию их создания можно проследить на странице «В контакте» под ником «Это Селёдкин».
Нашли чем удивить. На мобилу постепенно переходят даже профессионалы, не то что любители. Например, года три назад Светлана Албаут, никакой не фотограф, а рядовая труженица культурного пиара, осмелилась показать в галерее «Формуляр», что в библиотеке на Советской, выставку мобильной фотографии. Ходила себе по светским раутам, снимала позирующий бомонд, а тут дай, думает, покажу ему (бомонду), каков он есть. «Формуляр» собрал редкий для своего формата аншлаг. Герои портретов, друзья героев, а также родственники друзей героев собрались посмотреть на себя, любимых, а заодно потусоваться в приятной компании. Никому не было дела ни до композиции, ни до экспозиции. Хотя, чтобы не покривить душой, в некоторых кадрах присутствовало и то, и другое.
Силантьев тоже к людям добр. В 2020 году, в разгар пандемии, в той же самой библиотеке он показал проект стрит-фотографии «Сквозняки», и там персонажи были хоть и безымянные, но без масок, фактурные, конкретные, с настроением и характером, с изюминкой или перчинкой, с багажом несладкого опыта. Но они были сняты добротным «Никоном», как и полагается уважающему себя фотографу.
А тут… Кадры населены случайными прохожими, неопознанными личностями, подозрительными анонимами, обезличенными субъектами, темными маргиналами. У большинства из них даже лица не разглядеть! Это еще полбеды. Все правила, все мыслимые и немыслимые каноны нарушил Силантьев! Был бы здесь корифей фотографии, живая легенда, прославленный в веках Андрей Иваныч Лашков, так он бы, он бы… Он в ужас пришел бы! Он, защищая идеалы, пошел бы на амбразуру, он бы отчитал автора как мальчишку! Впрочем, автор не настолько уж и мальчишка, младше легенды на каких-то лет 15 всего.
Андрея Иваныча автор упредил, выразился без обиняков:
– Это далеко не классическая фотография, как вы могли заметить. Она не передает объем, она не передает воздух, она не четкая, она не предметная. Эти фотографии не останавливают время, они находятся в сложном отношении с ним и больше тяготеют к пространству.
Да что там время! Он сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана! Заявил, если уж цвет – то вырви глаз, а если ч/б, то безо всяких там тональных переходов. Представил на всеобщее обозрение дерзость, независимость, попрание шаблонов, особые, для данного вида съемки созданные правила, заявляющие право на игру без правил. Показал совершенно иной взгляд на природу фотографии, и это новообличие пускает стрелку в смятенное сознание, как коготок кошки цепляет и рвет капроновый чулок.
Вроде бы знакомый, но выхваченный из потока и заново выстроенный будень Селёдкина принципиально отличается от темпоритма его создателя, степенного и спокойного человека с негромким голосом и неспешной походкой. Он ярок и бросок, вызывающ и контрастен, звенящ и гремуч. Карта этого будня слагается из экспрессивных форм, образованных внутри квадрата и ограниченных его плоскостью, за которой остаются ненужные подробности. Автор бесцеремонно затаптывает границы вздыбленной реальности. Тычет острыми углами лестниц и трещинами тротуаров. Плюется зелеными и красными пульками, взрывается пузырящимися бомбочками или оборачивается конфликтом белого и черного. Издевается над пустотой залипшего в ладони телефона, громоздя над ним его сущности – паттерны зияющих коробок. Сникает расслабленными гитарными струнами, смущенными и возмущенными вторжением расстроенной басовой. А за скособоченным окном – светло и уютно. Стоило только протереть стекло, чтобы разглядеть в нем бирюзу.
– Галлюциогенная метафизика всегда была для меня загадкой. Человек ментально продвинутый, большой ученый, доктор наук начал заниматься пятнами Роршаха и через это пытаться рассказать людям о жизни… – рассуждает неустанный фотомыслитель Евгений Львович Иванов. Вокруг витают сентенции попроще:
– И вот как это всё… на смартфон снято? И там, ну это, экспозиции нет совсем. На потребу, что ли?
– Смартфон дает плоское изображение, которое совершенно лишено объема. Оно тяготеет к плакатному поп-арту. Но это не поп-арт, потому что поп-арт сосредоточен на тех предметах и смыслах, которые повторяются, покупаются, потребляются. А здесь радикальный уход в маргинальность и спонтанность. Эти две вещи противоречат поп-арту и несовместимы с ним, – терпеливо излагает Силантьев.
– Еще раз убеждаюсь, что талант невозможно загнать ни в какие рамки, – делает вывод Александр Симушкин, руководитель молодежной фотошколы «Битый пиксель», название которой обусловлено тем, что из миллиона точек в матрице именно битый пиксель – гадкий утенок с участью прекрасного лебедя.
Силантьев разводит руками. Спасибо на добром слове, как говорится.
– На каждый кадр всплывает своя поговорка! Смотрите! Здесь – шел грека через реку! А здесь – Карл у Клары украл кораллы! – радуется ассоциативному раду фотохудожник и препод журфака Павел Мирошников.
Силантьев пожимает плечами: любая коммуникация возможна, если вы ее создаете.
– А-а-а! – вербализуют студенты журфака, и они близки к истине. Ведь мычащий алкоголик Селёдкин, на берегу объяснил Силантьев, дабы упредить все вопросы, – «это гротескный персонаж, в силу характерного образа жизни утративший способность словесно выражать свои мысли и на все внешние импульсы отвечающий хриплым протяжным "А-а-а!"... С его речевым обликом проект роднит это протяжное "А-а-а!". Потому что страшная пронзительная правда заключается в том, что всякая действительно хорошая фотография есть на самом деле только это протяжное "А-а-а!" и больше ничего».
Соответственно, и тексты про Селёдкина из книги писателя Игоря Силантьева «Напишите Тянитолкаеву письмо», развешанные по стенам и колоннам двух выставочных залов, вовсе не про фотографию, как бы ни пытались пытливые зрители увязать одно с другим. Но одно с другим увязывается само собой, потому что литературный Селёдкин, поселившийся в параллельной реальности и утрамбовавший там свою философию, – это и есть маленький человек, что бродит по городу с метлой и лопатой на плече, собираясь замести и засыпать снежной мутью краски города.
У него в кармане припасена еще и баночка с кислотой для более радикальных целей. Чтобы при случае плескануть на примелькавшуюся плоскость и посмотреть, как меняется она при ошпаривании. И тогда женщина в пурпурном пуховике будет хоть как-то отличаться от бесцветных шестеренок, уныло перемещаемых эскалатором вниз.
По вернисажу слонялись персонажи, весьма на Селёдкина похожие внешне. Сосредоточенные, замкнутые, небритые, в тусклых шапках, в ботинках на босу ногу, в галстуке-бабочке. Это были поэты. На все выставки Силантьева они являлись исправно, вели себя как причастные, тем более эти выставки проходили в библиотеках, будучи привязанными к литературным событиям. Ч/б «Сквозняки» выставлялись в рамках фестиваля «Белое пятно», ч/б «Непереходное», пейзажный панк, как его называет сам автор, – на фестивале «Книжная Сибирь». Цеховое сообщество пристально изучает посты под ником «Селёдкин» и радостно комментирует квадратные карточки. Оно по-своему воспринимает понятие «хобби», а роднит его с профессором еще и то, что ни стихами, ни мобилографией не заработаешь. Зато свобода нас встретит радостно у входа.
Свобода всегда была главным условием творчества, но непросто обрести ее. Задолго до Селёдкина те же поэты заявили: «У тебя тексты не похожи на то, что ожидаемо, а фотографии похожи». Если в литературном авангарде к мере внутренней свободы автор пришел естественно и непринужденно, то в фотографии пришлось продираться через некие мешающие факторы. И это при том, что никто не сдерживал, не диктовал, не загонял в коммерческую кабалу, не нагружал поточным производством заказухи. Игорь Витальевич как-то был в очередной раз в командировке в Москве, встретил в фотомагазине приятеля, поинтересовался житьем-бытьем. Тот повествовал:
– За день штук сто пятьдесят ботинок отснимешь, проследишь, чтобы не бликовали, вот так и работаешь. Потом придешь в галерею, посмотришь на выставку мастеров – и хочется фотокамеру об стену разбить.
– А мои фотоаппараты дома в шкафу лежат, не знаю, что с ними делать, но они мне душу греют, – чему-то своему улыбался Игорь Витальевич.
По молодости он штурмовал алтайские горы с набитым объективами рюкзаком, со штативом на закорках, с телевиком на шее. Кто использовал телевик, тот знает, как болит шея. Время, проникаясь сочувствием к носильщику, замедляет свой бег, замирает в немом почтении. Солнце перестает торопиться к закату, река лелеет свою лень. А что-то невидимое и быстрое меркнет, испаряется, исчезает.
Массивная амуниция заточена под природу, но не вписывается в стрит, мешает ему. Ускоренные ритмы улицы, суетливое мельтешение объектов, рассыпающиеся фактуры поверхностей требуют моментальной фиксации. Смартфон моделирует иную реальность, нарратив которой жесток с ударением на любом слоге. Воссозданный им эпизод происходящего так же конкретен, как и универсален. Круги сюжетов органично умещаются в квадрат кадра. Формат квадрата отсылает к супрематистам, легендарному «Хасселю», природе восприятия глазом через окошко видоискателя. Всё это гораздо сложнее, чем притягательная доступность мобилографии. Молодежь ведется именно на это.
– А что, так можно было? – звучал вопрос вопросов. Студийцы фотошколы «Битый пиксель» адресовали его своему мудрому педагогу. Александр Симушкин с ними на одной волне:
– А хотите?
Ребята тут же бросились в поля. Но настоящее поле боя развернулось в студии, когда каждому пришлось отстаивать свое право попасть в экспозицию фотовыставки «UPDATE-24», так как компактный коридор областной молодежной библиотеки вмещает всего 104 листа. Обозреть достижение битых пикселей явился взрослый фотоклуб «Практика» в полном составе. Долго не мог угомониться в ходе дискуссии о вредоносности мобилографии для большого искусства, а также о болезни роста и переходном этапе. Силантьев был краток:
– Пусть ребята разминаются. Я занимаюсь тем же самым. Это как у танцора: поразмяться, подвигаться – и вернуться к отработке па. Мастерство приходит с изучением классических подходов, и я буду рад, если у этих же ребят увижу глубокие, вдумчивые работы. Свобода заключатся не в нарушении правил, а в смелости новых решений.
Селёдкин слов на ветер не бросает. Получив от Дома ученых Академгородка приглашение открыть неделю науки персональной выставкой, он снова взял родной «Никон» и отправился отрабатывать па на тропах «Непереходного». На этот раз явились «Эклоги», показавшие взгляд ученого на окружающий мир, ставший определяющим для фотографа.
Термин «эклога» принадлежит филологической среде, обозначает стихотворный жанр, бытовавший в античной литературе. В цепочку, подобную стихотворной, автор выстроил и фотографии, а между них, это же понятно, разместил листы белого стиха – авторский перевод с языка поэзии фотографической на язык поэзии литературной. Ну, или наоборот. Оно у него работает по принципу сообщающихся сосудов.
Природа, как считает Силантьев, «больше человека, она внечеловечна в буквальном смысле слова». Но эта параллельная реальность, находящаяся за пределами человейника, отсвечивает парадоксами бытия с их неподвластными земной воле законами.
Если подлинную красоту можно найти только в природе, то и там, в безупречно гармоничной картине, появляется пунктум – точка слома, червоточина, изъян, битый пиксель, доказывающие справедливость булгаковоского утверждения о бессмысленности добра, если бы в мире не было зла. Линии судьбы, извилины мыслей, траектории микроскопических организмов, письмена космических посланцев покрывают аккуратно разлинованную поверхность листа, но глаз внезапно спотыкается об белое пятнышко. И вот в твоем сознании пошатнулась стройная картина мира, придуманная для самоутешения. Ты не можешь быть безмятежно счастлив, твоя душа рано или поздно споткнется об что-то, твой разум ударится о преграду непереходного. Так и должно быть, иначе человек перестает развиваться. Теперь можно остановиться, оглядеться, вдохнуть полной грудью лесной озон. И снова двигаться куда-то. Даже если, как напоминает другой лист на стене, бумажный, разлинованный строками белого стиха:
Машет крыльями рыжий ветер.
Лес пригибает дыханьем рваным.
Прячется небо, падают тучи.
Комьями снег изнемогает.
Яна Колесиснкая
декабрь 2024 г.-февраль 2025 г.