Памяти Веры Федоровны Агранат. К 9-му дню
Помню, как-то стою, реву, а рядом точно ангел оказался: «Ты чего плачешь?» Сейчас не помню, как и чем Вера Федоровна Агранат, 9 дней которой сегодня отмечаем, утешила. Но она утешила. И еще сказала: «И сама всегда подходи, если видишь, что человек плачет». Ушедшую на небо сретенскую прихожанку вспоминают ограненные ею милостью и любовью другие.
Голубушка, или Будем «бобрее»
Марина Юханова:
Вера Федоровна родилась на празднование образа Спаса Нерукотворного – 29 августа и очень почитала этот образ.
Любила слушать радио «Радонеж»: у нее в последние годы со зрением было плохо.
Книги все свои раздала, потому что читать уже не могла. По воскресеньям после службы народ у нее собирался на чаепития.
Да и в конце службы к ней выстраивалась очередь прихожан, чтоб поприветствовать ее, она раздавала гостинцы.
Помнятся какие-то отдельные моменты ее биографии. Брат у нее на 7 лет ее моложе, она очень любила его, он бывший подводник. Они даже внешне похожи между собою. Когда-то она была на практике в Казахстане – их посылали на хозяйственные работы… Английский язык преподавала. Была алтарницей.
В Сретенский монастырь Вера Федоровна пришла по благословению своего духовника.
Всегда, до последнего, стремилась в храм. И в будни, и по праздникам была на богослужениях. Жила недалеко от обители в Пушкареве переулке. В последнее время ей было уже тяжело, искала, кто может ее довезти, когда Наташа, врач, которая всегда ее подвозила, не могла ее довезти. Ее подвезут к обители, но все равно какой-то отрезок пути надо было еще идти пешком. Ей было уже тяжело, учащенно дышала. Я переживала. А Наташа говорила:
– Ничего, сейчас в храме отойдет. Будет ей легче.
С ней можно было поговорить обо всем, посоветоваться. Молитвенница. Она молилась о моих близких. И по своим знакомым передавала имена. И меня постоянно о ком-то просила молиться.
Интересно, что потом приходили извещения. Приезжал как-то отец Леонтий в Сретенский монастырь, любвеобильный такой батюшка, операция на сердце предстояла, мы все за него молились, а потом так и продолжали молиться. Молились как за протоиерея, а потом весть пришла, что он уже стал иеромонахом. Его супруга тоже постриглась.
За воинов в последнее время много с Верой Федоровной молились. Вот одни из последних имен от нее: Алексей, Иван – молимся. Она помнила все имена – неравнодушной была. Все обстоятельства времени, войну пропускала через себя, через свое сердце. И о погибших молимся.
У нее была одна молодая подруга, у которой муж – неверующий, и она за деток всё волновалась: что да как будет. Доверяла всё Вере Федоровне, и та молилась о них.
Она обо всех всё знала: какие у кого трудности, проблемы.
Когда шла к обители, там стоят те, кто просит помощи, остановится, поговорит. Помнила имена их всех, знала их проблемы. Не просто так проходила. Неравнодушная.
Маринка – так называла меня и еще одну у нас Марину. На сердце это ложилось. Почти никто так не называет уже. А я ее иногда называла «голубушкой» – у меня в молодости была подруга из Уфы, она ко мне так обращалась, татарочка из Уфы, и именно такое русское обращение. Вот такая наша Вера Федоровна и есть – Голубушка.
Свой человек. Дорогой. Близкий. Мне с ней было легко. Ценю очень нашу дружбу, общение.
Родом она из Беларуси, из Бобруйска, там у нее родственники.
– А я живу на улице Бобруйской, – говорю ей как-то.
Она и рассмеялась:
– О, ну, как родные!
У меня был маленький племянник Никита, смотрел фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (реж. Элем Климов, 1964). Там речевка такая: «Мы бодры, веселы!» А Никита не понимал этого и говорил: «Мы, бобры, веселы». Я ей об этом рассказала, и мы с ней всё вспоминали, смеялись. Когда у нас были какие-то переживания, мы всё говорили: «Мы, бобры, веселы». И так поддерживали друг друга: «Быть "бобрее"».
Она говорила, что рассказала еще кому-то – своей подруге, и та тоже взяла это на вооружение. Смеялись.
Никогда не пройдет мимо
Зинаида Васильевна Петрашова:
Это настоящая христианка. Удивительный человек, добрейший. Всегда была ко всем очень внимательной, благожелательной, отзывчивой. Всех привечала. Я не раз наблюдала, нечаянно просто оказывалась свидетелем, как она на улице к просящему сама подходила, завязывала разговор, расспрашивала о причинах тяжелого положения, принимала участие и материальное, и добрым словом утешала. Настолько она была дивным, добрым человеком, что слов не хватает.
Храм очень любила. Храм для нее был родным домом – первым или вторым. Уже в последние годы, а я ее знаю лет 25, несмотря на немощь, старалась не пропускать богослужения. Мы вместе рядом стояли в храме, слева от амвона. Потом она на стульчике сидела часто: и возраст, и немощи давали о себе знать. Она была на всех службах. Приходишь на службу, а она обязательно здесь.
Удивляло ее присутствие на службах Великого поста. Я тоже старалась – сама-то помоложе – бывать на службах утром-вечером, особенно в первую седмицу. По пять часов – утром, по четыре – вечером. Очень-очень любила храм.
Любила всех: священников, послушников, алтарников и прихожан. Если увидит человека грустного, печального, никогда не пройдет мимо, обязательно спросит, в чем дело, что случилось, и непременно найдет какие-то слова утешения, добрые слова надежды. В общем, она, конечно, чудный человек. Можно долго говорить…
Если она слышала поминание утром святых отцов, святых людей, празднующих свою святую память в этот день, она тут же спохватывалась:
– Ой-ой-ой, у нас есть прихожанка, которая это имя носит. Ну-ка, здесь она? Здесь она!
Подойдет и обязательно что-то подарит: шоколадку, конфеточку. У нее в сумочке всегда что-то было на подарочки. Свечечку за ее здоровье поставит. Вот такая наша Вера Федоровна!
Или если узнает, что у кого-то день рождения, даже если нет человека, свечу поставит о здравии, помолится. Если нет подарков, побежит что-нибудь купит и подарит. Настолько она внимательный, совершенно дивный человек!
Нежное общение. И неизменно с задором
Лариса Шматова:
Для своего возраста Вера Федоровна всегда была удивительно молодым человеком, с очень-очень острым умом, все подмечала, ей до всего в хорошем смысле слова было дело. Если я где-то прочитала какую-то новость, она обо всем подробно расспросит. Ей все было интересно.
Она чрезвычайно отзывчивый человек. Я как-то обмолвилась: «Угораздило же родителей назвать меня Ларисой: поди найди икону святой Ларисы». Я тогда только воцерковлялась, в неофитстве – горишь вся, непременно икону надо! И она мне вскоре приносит икону святой Ларисы, которую она привезла когда-то со Святой Земли. До сих пор это у меня единственная святая Лариса, которая стоит рядом со мною на столе – в поле зрения. Веру Федоровну всегда помню с добрым чувством.
И в общении столько было радости! Разница в возрасте у нас – 20 лет, она возраста моей мамы, хотя когда тебе – 60, а ей – 80, то эта разница уже не так заметна. Тем более, что мы вместе в храме – об одном читаем, об одном думаем. И она так по-молодому, по-свойски обращалась. А это как-то уже непривычно в твоем возрасте, когда больше по имени-отчеству тебя называют. А она меня звала Лариской, и так это звучало молодо, задорно! Мне, наоборот, всегда хотелось называть ее Верочкой Федоровной.
Очень приятный, добрый человек.
Помню, я где-то вычитала, читая в молодости про нацистов, как они черепа мерили у евреев, что главные отличительные признаки – шишки костные за ушами и макушки со впадинами. И с Верой Федоровной встречаемся, я ей говорю:
– У меня так.
И она у себя проверяет:
– Ну, надо же, и у меня так!
– Родственники мы, значит, с вами, – смеялись.
Общение с ней всегда было такое близкое, дружеское, доброе, даже нежное. И неизменно с задором – этот молодой задор в ней был неподражаем.
Ранее мы стояли еще в маленьком, древнем Владимирском храме. Там тогда было тесно. У нас там были закрепленные места: сколько нервов в этой тесноте можно было потратить! Иногда высказывались до резкости.
Вера Федоровна никогда, как бы ее ни теснили, ничего такого себе не позволяла: никому никогда и не пыталась сделать вразумление. Для Сретенского монастыря того периода это было серьезное явление. Так как в той перегруженности пространства успевали и локтями поработать, и поогрызаться за время службы.
Хотя все равно мы все очень дружные, выйдем со службы, хотя и локтями поработали, и пообнимались, но улыбаемся. По себе могу сказать: Сретенский – это невероятно теплое место. Наши сретенские старушки нам помогали, особенно когда ничего толком не понимаешь в церкви, на службе. Направляли нас, но так тактично – не было никаких замечаний: не с той стороны подошла, не той рукой, не так платок надела или еще что-то такое.
Я пока даже еще не понимаю, что Веры Федоровны нет. Она какая-то такая была… Мне казалось, она всегда и есть, и будет.
Из Владимирского храма вообще не хотелось уходить. Это была такая первая любовь. Казалось, хоть откуда бежать, но только бы туда мчаться. Сретенский не каждому так, как Вере Федоровне, был близок. Нам всем все равно надо было откуда-то ехать, но путь не казался непреодолимым. Хоть откуда, но только туда.
Мы, мое поколение, мои ровесники, поздно пришли в храм, и мы подмечали то, что не каждый подметит: мы смотрели незамыленным взглядом, но и очень влюбленным. Нам было все интересно – смотрели, вникали.
Те, кто давно в храме, очень выделялись, все были такие теплые и нам так помогали! Они нас рядом ставили: «Вот, стой здесь, рядом». Направляли нас. Они были необычные, другие.
Мы, пришедшие из мира, поступали порой резко. А они, эти наши старушки, были вдумчивыми, очень деликатными, никогда не было никаких грубостей, в них чувствовалась глубина. Я не знаю, будет ли у нас такое же, как у них, когда мы, Бог даст, доживем до их возраста. Я что-то не уверена. Почему-то.
А они – какое-то другое поколение, что ли. Они сильно отличались от нас. Притом, что мы – даже такие читающие, книги скупающие…
Мы поздно пришли с огромным жизненным багажом, разным опытом, очень разным. А они нас просвещали. Мы пусть даже со временем и стали такими начитанными, но у нас все равно оставалось очень много мирского. У нас превалировали свои какие-то суждения, и не всегда правильные. В Интернете все прошаришь про всех… Ну, и что это даст?
Мы приучены изучать матчасть. Вроде сначала читали, изучали, горели. Многое начали понимать… Но никто не отменял критического мышления, а с ним сложно в нынешней реальности. А у них, у поколения Веры Федоровны, вера преобладала.
Подготовила Ольга Орлова