Бабушка собралась умирать. Целый год она готовилась к приезду дочери Евгении и внука Кости как к «последней» встрече.
— Хоть бы мне дождаться вас, — вздыхала она при каждом телефонном разговоре, заставляя горестно сжиматься их сердца.
Накануне долгожданной встречи бабушка улеглась в больницу, а выписалась лишь незадолго до их отъезда домой. Её поведение напоминало побег. Все жизненные силы в ней, казалось бы, угасли; интерес к миру и людям иссяк, сменившись угрюмой, а порой и агрессивной апатией, из которой её не мог вывести даже их приезд.
Женя с Костей, дочь и внук, Зинаиду Сергеевну любили и смерти её не хотели. Более того, они сутки напролёт изыскивали способы возвращения старушки к жизни и пытались их осуществить, но результата это не приносило: бабушка целенаправленно и упрямо окуналась в небытие — изобретательность дочери и внука иссякала, и они почти потеряли надежду на её воскрешение. До отъезда оставались считанные дни...
Спасение, как всегда бывает, нагрянуло неожиданно и счастливо. Вечером в сопровождении своих гостей Зинаида Сергеевна вышла посидеть на скамейке у подъезда. Настроение ввиду предстоящей разлуки, может быть окончательной, было тягостным. Говорили изредка и нехотя, а больше молчали, рассеянно и отстранённо наблюдая за резвым пятнистым котёнком, который барахтался в куче картонных ящиков, коробок из-под бытовой техники, некрасиво и неряшливо сваленных у чёрного входа в магазин, выходившего в бабушкин двор.
Очевидно, для кошачьего детёныша это был огромный лабиринт, где существу несведущему в лучшем случае неизбежно суждено сгинуть-пропасть и благополучный даже выход из тупика не сулил ничего, кроме встречи с кровожадным чудищем Минотавром. Дворовой дикарке, однако, безысходная перспектива была нипочём: уж она-то в этом картонном хаосе все лазейки-выходы изучила и знала как свои пять коготочков. Чего ей, скажите, бояться? А может, вовсе и не лабиринт это был, страшный-ужасный, злой-беспощадный, а всего-навсего очень даже занимательный-увлекательный кошачий аттракцион, требующий с её стороны немалой смекалки, ловкости и хладнокровия.
Наскучив сизифовым барахтаньем в отходах технической цивилизации, четвероногая акробатка грациозно вспрыгнула на скамейку, хозяйским жестом подвинула к себе картонку, служившую ей постелью, уютно свернулась на ней клубочком и сразу же засопела, не обращая внимания на праздных зевак. А поглазеть было на что. Не каждый день встретишь живое лоскутное одеяло, да не какое-то там по-деревенски аляповато-яркое, но составленное из гармонично подобранных серых, оранжевых, палевых, чёрных, белых, пёстрых лоскутков. Интересно, сколько бессонных ночей провела мастерица-природа, создавая ходячий пэчворк-шедевр?
Привычно поглаживая котёнка по шелковисто-пушистой, пусть и изрядно изгвазданной шёрстке, соседка с философски-задумчивым видом изрекла, что такие кошки обычно бывают искусными лекарями. Банальное её наблюдение в довольно скучном контексте оказалось тем единственно нужным семенем, которое принесло добрый плод, подействовав на сердце бабушки сказочно-животворящим образом. Вдруг в этом дряхлом, выстуженном невзгодами теле, почти постоянно погружённом в сомнамбулическое состояние, всколыхнулась жизненная сила и бурной лавой выплеснулась в страстное, нетерпеливое желание взять кошку себе.
Совет дворовых старейшин единогласно поддержал порыв Зинаиды Сергеевны, как всегда в подобных случаях забыв поинтересоваться мнением другой заинтересованной стороны. А она-то, вопреки воле большинства, отнюдь не горела желанием перемен, о чём без обиняков дала знать присутствующим, спасаясь бегством. Напоследок по всем правилам пиратского парламентаризма ущемлённое в правах создание удостоило самую инициативную активистку чёрной меткой, не пожалев для этого ни когтей, ни зубов.
Такой поворот событий заставил законодательную дворовую власть взять на себя дополнительные полномочия, включившись в ловлю-погоню. Ощетиниваясь, царапаясь, фыркая, кошка самоотверженно и мужественно сражалась за своё свободное волеизъявление.
Судя по количеству и разнообразию советов-рекомендаций, на каждого из присутствующих приходилось не менее пяти отловленных котов-кошек в день. Вот только почему-то столь уникальный бесценный опыт не срабатывал на сей раз.
— Как же мы назовём её? — волновалась старушка, как будто это было самым насущным и главным.
— Ты её поймай сначала, — философски изрёк внук.
А изловить вольнолюбивое создание оказалось и впрямь непросто. Видно, не впервой было дикарке чувствовать на себе пристальный людской интерес и расплачиваться за него не самым благоприятным для себя образом. Посему кошка во избежание потенциальной угрозы забилась от греха подальше под машину, где было темно и тесно, зато относительно безопасно; не настолько, впрочем, чтобы укрыться от длинных человеческих рук. И вскоре она в этом убедилась. Несмотря на относительную свободу перемещения по сравнению с сидящим на четвереньках Костей, беглянка чувствовала себя загнанной в угол. Нужно было искать новое прибежище, и она его нашла в подвале, быстро сменив дислокацию и по дороге успев оцарапать 5–6 болельщиков, дерзнувших присоединиться к её поимке.
Так и сидела бы она в своём укрытии, если бы голод, злой бич, не выгнал её оттуда на поиски хлеба насущного.
Дитя улицы, она слишком рано познала науку самосохранения и сейчас, цепляясь за жизнь, следовала ей с прилежностью гимназистки-отличницы. Добрую службу спасающейся от погони беглянке сослужила росшая во дворе яблоня. Укрыла-спрятала она кису от преследователей тенистыми ветвями не хуже дикой своей сродницы из русской народной сказки «Гуси-лебеди». Взлетев одним махом на середину ствола, дикарка почувствовала себя в безопасности. Но Костя был настоящим мальчиком: он умел лазить по деревьям и делал это не хуже кошки.
Подросток решительно и уверенно полез следом, однако по мере восхождения смелость и кураж в нём заметно иссякали: ствол, ветвясь, становился всё более и более ненадёжной опорой, а ветки всё чаще и чаще потрескивали-похрустывали под ногами. Но Костя, как сапёр, ощупывающий почву под ногами, настойчиво пробирался вперёд и ввысь. Котёнок, оглянувшись, заметно забеспокоился, полез на самый конец тонкой сухой ветки, готовой вот-вот обломиться под тяжестью его тела, и по-пластунски залёг на ней, слившись в густеющих вечерних сумерках с пёстрой осенней листвой.
На мгновение Костя растерялся, упустив котёнка из виду, но тут же вспомнил о карманном фонарике, с которым редко расставался, и, включив его, стал шарить лучом яркого света по кроне яблони. Туда ему забраться было уже невозможно: хрупкие ветки не пускали мальчика выше. Наконец в полосу света попал дрожащий живой комочек, вцепившийся когтями в дерево. Кошка истошно завопила и от горя заснула прямо на ветке, раскачивавшейся под тяжестью её тела. Их разделяло небольшое, но непреодолимое расстояние. Пока подросток раздумывал, что делать дальше, и негодующе отвергал жестокие советы сочувствующих сбить кошку камнями, начал накрапывать дождь. Неожиданная помощь природы, однако, мало что изменила: Костя поёживался под дождём и, глядя на похрапывающую кошку, жалел, что не может, подобно ей, игнорировать неблагоприятные метеоусловия.
Пóзднее время и дождь разогнали зрителей по домам. На театре военных действий, не считая спящего животного, остались лишь Женя с Костей да соседка с красивым и странным именем Мада, знавшая повадки кошек, как Маугли — характер и нравы джунглей. Не окажись её рядом, вряд ли бы поимка завершилась успешно. Но если бы этим мытарства ловцов завершились!
Неизвестно, кем чувствовал себя котёнок-новосёл, очутившись в чужой квартире: узником совести, жертвой злых обстоятельств, обречённым на вечные скитания каликой перехожим, но милостей от судьбы он не ждал. Забившись в угол и крупно вздрагивая всем телом, бедняга обречённо выглядывал из покрывала, сыгравшего роковую роль в его пленении.
Из холодильника были выужены все припасы мясных, молочных и рыбных деликатесов, и обитатели квартиры наперебой соблазняли нового жильца вкусностями, от которых и сами бы не отказались.
— Киса-киса-киса, — ласково звала Зинаида Сергеевна. — Покушай ветчинки!
— На, кисуля, колбаски «Докторской», — уговаривала Женя.
— А как насчёт сливок? — закидывал удочку Костя.
Вкуснятина ведь! Любая другая кошка не устояла бы перед таким искушением. Любая другая, но только не эта. На все уговоры один ответ —презрительно отвёрнутая морда. Стоик! Кремень!
Бабушке и её гостям было, однако, не до восторгов. Шутка ли, которые сутки не ест, не пьёт Божья тварь! А случись с ней что — кому отвечать?
— Это просто какое-то укрощение строптивой, — выбившись из сил, устало проговорила Женя. И вдруг её осенило:
— Да, конечно же, это самая настоящая Катрин! Очень подходящее имя.
Плавно и естественно «Катрин» превратилась в «Катриш», и вопрос о кличке был благополучно решён.
— Мама, может, тебе другую кошку принести? На каждом углу полно бездомных кошек.
Но в бабушке проснулась стихийная мощь и неукротимая жажда борьбы и жизни. Кто знает, что это было: нереализованный ли талант укротителя, охотничий ли азарт, дух противоречия, всплеск ли жизненных сил, но она оживилась и с блеском в глазах и звуками походных горнов в голосе воскликнула:
— Ну уж дудки! Мне теперь только эта, и именно эта кошка нужна! Пусть она вымотает мне все нервы, но другую не хочу!
Схватив костыль и хозяйственную сумку, бабушка засеменила к двери.
— Бабушка, куда ты?
— Мама, вернись! — кричали в один голос Женя и Костя, но она, не желая слушать никаких возражений, отправилась на поиски свежей рыбы. Доверить это судьбоносное дело она не желала никому, и отговорить её от утомительного для её возраста путешествия было равносильно попытке сгрести в охапку огнедышащую лаву вулкана и затолкнуть её назад в жерло, изрыгающее пламя, пепел и серу. В то время как в бабушке клокотал дух неуёмной деятельности, Катриш безучастно и обречённо лежала в углу, уткнув морду в пол между блюдцем с рыбой и плошкой с водой.
Пока Зинаида Сергеевна не хуже придирчивого ревизора наворачивала круги по рынку, выбирая самую свежую, самую отборную и не самую, надо сказать, дешёвую рыбу, Женя колдовала на кухне.
Аромат жареных котлет разбудил в Катриш жажду исследовательской деятельности. Пошатываясь от голода и пережитых треволнений, она поднялась со своего ложа и, озираясь, направилась осваивать комнату, однако, заслышав приближающиеся шаги, стремглав кинулась обратно.
Вернулась бабушка с «уловом»; семья села обедать, вопросительно поглядывая на норовистую гостью: не соизволит ли она сменить гнев на милость. Пораскинув мозгами, госпожа-пленница умозаключила, что на данный момент ей ничего не угрожает, и, осторожно выбравшись из укрытия, начала вылизываться — негоже всё же неряхой ходить, хоть и во вражеском стане. По всему было видно, что важная кошачья миссия доставляет полонянке несказанное удовольствие. Но всё же, поглощённая процессом, она не преминула заметить, что кто-то из домашних поднялся с места. Поспешно шмыгнув на островок безопасности, Катриш затаилась, и следующая вылазка произошла не скоро. Только ночью выползла она из облюбованного ею укрытия и улеглась рядом с Жениным матрасом, по-цыгански раскинутым на полу.
На метод проб и ошибок у матери с сыном времени не оставалось, поэтому они интуитивно выбрали беспроигрышную тактику, предоставив кошке полную свободу действий. Результат сказался незамедлительно — гораздо быстрее, чем они ожидали; причём скачок оказался не столько даже количественным, сколько качественным.
Вечером, когда семья мирно чаёвничала на кухне, Катриш, отважно нарушив все ею же и обозначенные границы, покинула не только облюбованное ложе, но и пределы комнаты, решительно пересекла крохотную прихожую и вальяжно направилась к обеденному столу. Не успел никто удивиться, как она одним махом вспрыгнула на Костины колени и счастливо замурлыкала. Пока человеческое сообщество осмысливало и переваривало масштабы происшедшего тектонического сдвига, животное всем своим видом подтверждало: да, свершилось. Довольное урчание, гремевшее по квартире не слабее какого-нибудь «рэпа», было тому порукой.
Утром, словно закрепляя вчерашний опыт, кошка вновь удостоила своим вниманием не успевшего пробудиться мальчика. Свернувшись колечком, она блаженно развалилась на его животе и заурчала, как дизель, поджав одну лапу под себя, а другой обхватив его за талию. Он же, окончательно воспрянув ото сна, счёл своим долгом разделить с ней свою трапезу. Кошка не возражала. Сначала она, правда, путала пальцы с колбасой, но очень быстро поняла, что колбаса сдачи давать не может. Поев, Катриш повеселела.
Вся неуёмная энергия четвероногой торпеды, добровольно загнанная ею на целых два дня в летаргический сон, бурным потоком хлынула наружу. Кошка оказалась самодостаточной: развлекать её не было необходимости. Зачем? Она сама находила себе занятия.
Главным объектом её охотничьего внимания стали шевелящиеся на ногах пальцы. К чести дикарки, ей хватило благородства или просто ума не устраивать засаду на движущиеся мишени, и ни тени страсти не промелькнуло в её заворожённом взоре — она созерцала процесс, как сад камней.
Но куда ж без охоты? Нельзя игнорировать властный зов природы, никак нельзя! В ход была пущена древнейшая кошачья игрушка, правдой и верой служившая не одной сотне поколений, — верёвка. Яростно терзая шевелящуюся в Костиных руках добычу, Катриш не переставала довольно урчать. И глупцу понятно: процесс игры доставляет ей неимоверное наслаждение.
Опасаясь, как бы лёгкий успех не наскучил кисуле, Женя усложнила задачу, спрятав верёвку. Внезапно потеряв след, игрунья, разочарованно улеглась на палас, но не надолго. Поскучав пару минут, она отправилась на поиски, на всякий случай принюхиваясь ко всему, что попадалось на пути. Удача, разумеется, улыбнулась ей, и умное создание, успешно проходящее ускоренный курс молодого бойца, не преминув извлечь уроки из недавнего конфуза, принялось вращать пропажу, как скакалку, в попытках намотать её на лапу. Наконец ей это удалось, и она потянула на себя верёвку, вслед за которой пополз и меховой помпон, наспех привязанный к её кончику.
Так… А это что за зверь такой? Кошка с недоумением уставилась на пушистый комочек, как таможенный дозор — на польский паспорт в стихотворении Маяковского. Неиссякаемая кошачья изобретательность и здесь подсказала, как можно извлечь практическую пользу из столь бестолкового и бессмысленного предмета. Закрутив на верёвке несколько петель, кошка принялась таскать по комнате меховой шарик и наконец разлеглась на нём, как на подушке. Не успела она нанежиться вволю, как Женя перепрятала помпон, и мурлыке не осталось ничего иного, как отправиться на его поиски, делая по пути периодические остановки, дабы погоняться за хвостом.
Наигравшись, Катриш с размаху прыгнула на шторы и принялась раскачиваться на них, как на лианах.
Вечером, взвесив все «за» и «против», она перебралась на матрас Жени: как-никак там было просторнее и мягче. Утром, однако, всё повторилось: Катриш вздрагивала от каждого шага и слова, забившись в дальний угол под диваном. Но обитатели квартиры уже знали, что делать: помахивая перед её носом верёвочкой, они постепенно тянули её на себя, а киса заворожённо, как за волшебной дудочкой Крысолова, ползла следом.
Неизбежного процесса купания Катриш бабушкины гости ожидали не без внутреннего трепета. Если уж вещи для неё приятные требуют от них таких жертв, то какими издержками обернутся водные процедуры? Все с содроганием представляли себе вопящее, вырывающееся из рук животное, пускающее в ход острые, как скальпель когти; видели, словно наяву, свои исцарапанные-искусанные руки, растёкшуюся по всей квартире воду и другие ужасы-кошмары, но Катриш перенесла процедуру на редкость терпеливо: она висела над раковиной, как мамонт, ставший добычей первобытных охотников, и послушно поворачивалась из стороны в сторону, не издав ни единого звука.
А лекарем Катриш оказалась отличным, но к тому времени она из необузданной дикарки превратилась во вполне благообразную, вальяжную и солидную красавицу.