Ровесников Октября осталось не так уж много, да и те воспитаны в советскую эпоху, ознаменованную победным боем литавр и трескучими лозунгами.
«Мы перелистали груды книг — огромные, под стать самому заводу. Читаешь, а в ушах бой барабанов, фанфары <…> И невольно возникает вопрос: доля такая, что ли, у русского человека: жить в нищете, лишениях и при этом гордиться достижениями? Гордиться из последних сил», — удивляются издатели, предваряя документально-очерковое повествование С. Агеева и Ю. Бриля «Неизвестный Уралмаш».
Гордо выпрямленная грудь, широко расправленные плечи, высоко вскинутая голова — стереотип, усвоенный поколениями советских людей с молоком матери.
«Человек — это звучит гордо!» — уверяет школьников классик советской литературы Максим Горький устами своего героя Сатина. Фамилия созвучна со словом «сатана», но вряд ли ассоциация умышленна — слишком уж писатель симпатизирует своему герою, в отличие от богобоязненного Луки, жалеющего людей. «Жалость унижает человека», — провозглашает тот же Сатин.
То, что не вдолбит школа, восполнит среда.
Новые хозяева жизни победоносно взирают с плакатов. Динамики бодро озвучивают программу-минимум; программа-максимум — о том же:
Гордись всегда, что ты живёшь
В кругу большой семьи,
Что где-то рядом держат путь
Товарищи твои,
Что солнце каждый новый день
Восходит ради нас!
Идут хозяева Земли,
Идёт Рабочий Класс!
«Рабочий Класс»… Именно так — с прописной буквы, и никак не иначе: ведь и солнце ему повинуется, аки Повелителю Вселенной. Другого-то владыки на горизонте не видать — не было в Советском Союзе места Богу:
Корабли плывут под звёздами,
Гордо высятся мосты:
Это всё не богом создано,
Это сделал только ты!
«Ему следует возвышаться, мне — умаляться». Как не похожи слова Предтечи Христова на это крикливое самовозвышение! «Слава великому советскому народу — строителю коммунизма!» разбилась вместе с крушением Империи, рассыпавшись, разбившись, разлетевшись на миллионы мелких «Слава мне великому!». В годы «перестройки» фраза: «Я (ты) лучший» вообще проходит рефреном по жизни, уродуя души и отношения, да и теперь она в ходу.
«А как же гордость за успехи ребёнка, гордость за свою родину?» — в недоумении вопрошают сбитые с толку простецы, наученные в школьные лета сентенциям пролетарского классика.
Современные психологи дают объяснение поверхностное, неточное: дескать, гордыня — это плохо, а гордость очень даже хорошо. Но так ли уж велика разница между семенем и всходами, между завязью и плодом? Гордыня всего-навсего лишь гипертрофированная форма гордости.
Другое дело, что в наш лукавый век, когда незаметно происходит подмена понятий, гордостью именуют естественное чувство человеческого достоинства — вот причина мнимой симпатии ко греху грехов, страшнейшему из зол.
Не секрет, что после революции, изгнавшей из жизни Христа, смысл многих слов не просто изменился, но и перевернулся на 180 градусов. Так, рукоприкладство только после 1917 года превратилось в хулиганство — в XIX веке им изо дня в день занимались кроткие, добропорядочные делопроизводители, подписывавшие документы.
«Овцы стада Моего»... Ещё в «Идиоте» Достоевского слово «овца» понимается в евангельском смысле: Рогожин употребляет его, характеризуя кротость и незлобие князя Мышкина. Но в наше время оно стало ругательством, синонимом бестолковщины и тупости.
Напротив, слово «прелесть» заставляло испуганно креститься, ибо означало оно дьявольское наваждение. Однозначно негативный смысл, ассоциирующийся с врагом рода человеческого, имело и слово «гордость».