Отрывок 5 из книги брата "САДЫ"
Дамы и Господа! Представляю Вашему вниманию отрывок из книги моего брата Касьяненко Сергея Альбертовича (1972-2010) – «Сады»
Также Вы можете заказать книгу «Сады» в бумажном виде, обратившись по адресу: cassianenko@gmail.com
Приглашаю подписываться на ФЕБ, делать ссылки, ставить лайки, делать комментарии. Заранее благодарен.
Мой брат схватил меня за горло своими огромными руками и принялся душить. — Ты готов немедленно отправиться в страну мертвых, для того чтобы узнать? — Пусти.
— Готов или нет? Отвечай прямо.
— Пусти, я и так задыхаюсь, у тебя руки мертвечиной воняют.
— Да, мои руки пахнут мертвечиной, ну и что. Зато я не занимаюсь ерундой — поиском золотых пружинок в человеческом мясе. Когда-то давно я тоже, как и ты, находился в плену иллюзий. Ты что, хочешь остановить конвейер? Царство, которое создал я, уже достаточно совершенно.
Брат сделал широкий жест.
— Там за окном шмашан — широчайшее поле для экспериментов. Там — совершенное царство. А здесь, — он щелкнул меня по лбу, — ничего хорошего. Ты болен сомнением. Ты заблуждаешься, ты бродишь по жарким садам своего мозга, наполненного личинками иллюзий, но это, поверь мне, ничего не значит. Ты находишься в плену иллюзий. А это очень опасно. А на окраине сада в это время смеялись гиены.
— Да нет там никаких пружинок.
— Как же они тогда улыбаются?
— Я попытаюсь тебе объяснить.
Мой брат снова указал скальпелем за окно.
— Там шмашан. Там гиены. Мы с тобой, наморщив лбы, склонившись над мраморными столами, стоим в самом начале производственного цикла — они находятся в самом конце. Мы пришиваем людям руки и ноги, они отрывают… И улыбаются.
— Запомни! Улыбаться могут только гиены. Только гиены имеют право улыбаться. Гиена — совершенное создание, ее челюсти создают давление мощностью 200 атмосфер. Только представь себе! Во рту гиены — полный набор медицинских инструментов и давление 200 атмосфер. Сначала гиены оттопыривают верхнюю губу, потом оскаливаются полностью. Затем они начинают смеяться. Знаешь, над чем смеются гиены? Они смеются над человеческими иллюзиями. Гиены быстро отделяют от торса и руки, и ноги, и голову… И красную бабочку губ. Стая гиен проходит все сады человеческого тела всего за пять секунд. Не оставляя ничего. Только сухую траву ресниц.
— И тогда я решил — вот здесь, на этом холодном мраморном мясницком столе, я построю совершенное царство. Я создам людей, которые будут жить быстро. Очень быстро.
Моя родная плоть и кровь. У него руки воняли падалью. Дирижировал смехом гиен. Человечина в марле. Распиленные торсы. Такой сильный и такой слабый. Бог с синими губами и зашитым животом.
— Ну и где же твои пружинки? Думаешь, я их прячу от тебя? Я огляделся вокруг. Слева ряд амфор с созревающими зиндиками, справа анатомический стол. Полки, уставленные аквариумами.
Мой брат взял мертвую женщину за руку и поцеловал ее. А потом закрыл глаза и поцеловал руку снова. Он делал это с видимым наслаждением. Еще сегодня утром эта женщина собирала цветы для своего свадебного венка. Ты знаешь вкус человеческой руки? Вкус человеческого жира и цветочной пыльцы? Вкус того, что когда-то служило инструментом преображения окружающего мира? Мне нужна эта рука. Мне нужны губы-бабочки этой женщины. Мне нужно все. И я имею это все. А у тебя ничего нет, кроме выдуманных тобою пружинок. Он стоял передо мной. Мой родной брат. Мой брат — с черными щетинистыми щеками, с носом клювом, с густыми сросшимися бровями. С загадочным шрамом-иероглифом на животе. Он надевал мясницкий фартук и рассуждал о совершенном царстве. Человеческий сок брызгал ему прямо в глаза, а он даже не зажмуривался. Он снимал мясницкий фартук и продолжал рассуждать о совершенном царстве. Убедительно размахивая руками, он дирижировал смехом гиен, мой родной брат. Наверное, он действительно был прав, потому что он был богом. Бог не ошибается.
Страна смерти
— Ты мой брат. Поэтому я помогу тебе. Ты находишься в плену своих иллюзий. Но я проведу тебя окольными путями к истине. Смерть вызывает у тебя отвращение, но ты должен преодолеть себя. Ничего не бойся, быстрее клади руки на лицо мертвячки. Она еще не остыла. Сейчас мы найдем твои золотые пружинки… Ну же, смелее.
Я закрыл глаза, положил руки на лицо зиндика и стал его ощупывать. Я ощупывал руками лицо мертвого зиндика, и руки мои дрожали. Я был довольно далеко — в стране мертвецов, я брел по костяным садам. Я наступал на ресницы мертвецам и ломал их. Мой брат шел следом за мной. Я чувствовал его дыхание у себя на затылке. Я чувствовал его поддержку. Он собирал упавшие ресницы с земли и вязал их в снопы. Я знаю, как нелегко собирать урожай человеческих ресниц — после смерти они начинают расти с необычайной скоростью. Я знаю, как тяжело живому бродить по мертвым садам — каждая впадина в кости превращается в пропасть. Мне было тяжело и противно это делать, но я осознавал, что только так, на ощупь, — залезая пальцами в глазные ямы, пачкаясь в цветочной грязи человеческой плоти, можно прийти к истине, к осознанию каких-то необычайно важных вещей. Засунув свои руки в рот зиндику и почти разорвав его, я попытался что-то нащупать сначала под языком, а потом за щеками. Наконец, мне показалось, что я что-то схватил самыми кончиками пальцев. Что-то почти неосязаемое, но тем не менее реально существующее. Затаив дыхание, чтобы не упустить, не отпустить добычу, я стал осторожно тянуть руку наружу. Вот так — тоненько-тоненько.
Разжав свою ладонь, испачканную в слюне и сукровице, я посмотрел на нее. Там ничего не было.
— Если золотых пружинок нет, — сказал я своему брату, — то ничего нет. Наши Сады уставлены распиленными торсами.
Он швырнул в меня вываренной человеческой костью.
— Проваливай с кухни, дуралей. Ты ничего не понял. Наше противостояние медленно, но неуклонно возрастает и кончится только одним — гибелью одного из нас. Скорее всего, этим одним из нас буду я. Дело даже не в том, что я гораздо младше и слабее своего брата. Я бы мог выждать удобный момент, воспользоваться фактором неожиданности, каким-нибудь оружием. Но нет. Проблема в том, что я не могу убить собственного брата. Не могу, и все тут. У моего брата подобной проблемы нет, что он демонстрировал неоднократно. Я стоял у зеркала и брился, а он нервно расхаживал за моей спиной, обосновывая вслух тезис о невозможности существования золотых пружинок Внезапно он остановился и замолчал. Это было необычно — он всегда заканчивал начатую мысль. Я повернулся и увидел, как он с натужным выражением лица смотрит на мою руку — ту, в которой я держал бритву. Я понял, что он хочет толкнуть меня под руку своим взглядом — так чтобы я сам перерезал себе горло. Я швырнул бритву на пол, и тогда он посмотрел в сторону. Я повернул голову, вслед за его взглядом, и увидел, как дрожит полотенце для бриться, брошенное мной на спинку стула. Белое полотенце затрепетало как живое и оторвалось от спинки стула. Вот что хочет — задушить меня горячим влажным полотенцем для бритья! Некоторое время я боролся с его взглядом, а потом, выкрикивая ругательства, выбежал из комнаты. Брат не стал меня преследовать — просто громко засмеялся вслед.
— На кухню больше не заходи.
Я прокрался на кухню, пока мой брат спал. Что вы хотите, богу тоже нужно спать. Двадцать одна афмора. Десять мужчин, десять женщин и один жрец. Амфоры лопались с громким звуком, выпуская наружу созревших зиндиков. Глядя прямо перед собой пустыми глазами, обнаженные зиндики кое-как натягивали на себя одежду, приготовленную для них, и выходили в сад. Последним из амфоры вылез жрец. Он выглядел как мужчина, но был лишен мужских половых органов, потому что они были ему не нужны. Ему был нужен только бубен, с помощью которого он будет управлять окружающей его жизнью. Жизнь его братьев и сестер будет вращаться вокруг его бубна. Дурацкий шаманский бубен будет солнцем людей-однодневок. Синеглазые бабочки-эфемериды будут лететь на свет, не подозревая, что свет — искусственный. Вся их история — злая и глупая сказка, которая может быть изложена в двух словах. И нет никакой страшной загадки человека. Обугленные губы-бабочки даже не оставят следа на стенках мощной электрической печи. Свет, привлекающий их. Жрец ударит в бубен. и все снова произойдет по кругу. Я подождал, пока жрец оденется и приведет в порядок все складки на своей мантии. А потом подошел и дернул его за рукав. Он улыбнулся мне, обнажив плотный ряд мелких чистых белых зубов и показал глазами на бубен, который он держал в правой руке слегка на отлете. Я ткнул его кулаком в живот, так что он шмякнулся на пол, а его бубен, тревожно загудев, покатился по полу. Жрец проворно вскочил и поправил мантию. Я держал кулак у его носа. Виновато улыбаясь, жрец переминался с ноги на ногу, поглядывая то меня, то на бубен, бесхозно валяющийся на полу. В конце концов он решился и осторожно, бочком двинулся к бубну. Я сшиб его на пол ударом кулака. Он поднялся с колен, и знаете что, — улыбнулся мне. Я снова ударил его кулаком — настолько сильно, насколько мог. Он медленно, с трудом поднялся и улыбнулся. Вот это да! Неужели он не чувствует боли? Я вновь сшиб жреца ударом кулака и наступил ногой ему на спину, но он, извиваясь как червяк, все равно пополз к бубну, закатившемуся в самый угол комнаты. Сила заложенного в нем инстинкта была велика. Мне захотелось узнать, насколько велика эта сила. Подняв высоко над головой бубен, я дразнил жреца, отпихивая его ногой, когда он подползал слишком близко. Затем я присел на корточки рядом со жрецом, взял его рукой за курчавые волосы головы и стал методично бить лицом об пол. Я быстро вспотел от этого тяжелого труда. Я очень старался. Я хотел, чтобы он почувствовал многорукую тень лимонного древа. Чтобы он понял, что будет результатом его работы.
— Ну что, — сказал я жрецу в разбитое лицо, — так и будешь улыбаться мне? Он медленно вытянул руку и показал мне указательным пальцем на бубен. В голубых глазах жреца были слезы, но он улыбался разбитым в желе ртом. Он был готов умереть, лишь бы не расставаться с бубном. Он был мне отвратителен великой силой своего инстинкта. Я бы мог убить жреца, как я убивал надоевших мне ос и бабочек, но его смерть ничего не меняла. Впрочем, эпизод со жрецом и бубном все же научил меня кое-чему. Зиндики были устроены довольно просто — они даже не обратили внимания на то, что ритм, выбиваемый сломанной рукой жреца, был неправильным. Зиндики слушают голос инстинктов. Поэтому мы должны работать быстро. Поколение сменяет поколение. Время на детей не остается. К черту детей! Вместо детей мы дадим им тряпичных кукол без лица. Вместо закона у них будет жрец-кастрат. В конце концов мое желание знать о золотых пружинках стало так велико, что превратилось в манию. Я был готов сделать что угодно. Я был готов отрезать себе с бедра кусок мяса и отдать его в залог — лишь бы узнать правду.