Своего отца я почти не помню. Он ушел из нашей семьи, едва мне исполнилось три года. Для красного словца можно было бы изобразить его здесь этаким офицером-подводником с вверенным ему экипажем атакующим превосходящий по численности вражеский флот или полярным исследователем, пробивающимся сквозь метели и холод во имя новых открытий. По крайней мере, у многих моих тогдашних сверстников, живущих в неполных семьях, судя по историям, которые рассказывали им матери, дело с отцами обстояло примерно так. Мне никто подобных баек почему-то не травил, и на самом деле отец попросту ушел к другой женщине. Или назад к маме, что вероятнее всего и было. О причинах, которые способствовали разводу, мне ничего не известно, но думаю, что главная причина заключалась в слабохарактерности отца и полном отсутствии чувства ответственности за свою молодую, неокрепшую семью.
В детской памяти отложилась лишь картина, в которой он, высокий и худощавый, улыбаясь в рыжие, прокуренные усы махал мне рукой из ярко освещенной прихожей, собираясь уходить. Я, маленький, стоял вцепившись ручонками в край манежа и смотрел на него. Скорее всего, в тот момент он просто уходил на работу или в булочную за батоном к обеду. Но в моей памяти его образ больше никак не отпечатался. Именно поэтому всю свою жизнь я считал это детским воспоминанием о том, как отец уходил от нас навсегда.
Конечно, отец исправно платил алименты, а так как он работал на Севере, подозреваю, что размер их был немалым. Этим внимание ко мне со стороны отца и ограничивалось.
Про него мне практически ничего не рассказывали, считая эту тему малозначительной и недостойной внимания. Только у покойного ныне деда были припасены для меня две короткие истории, напрямую касающиеся его бывшего зятя. Первая касалась армейской службы отца в Германии, и дед рассказывал ее с особым упоением:
- Представь себе, Максим,- тоном профессора математики, разъясняющего нерадивому школьнику таблицу умножения, разглагольствовал дедушка, - едут на танках по Берлину наши ребята. Все такие бравые, подтянутые, в парадной форме с белыми ремнями, а твой папаша-регулировщик стоит на перекрёстке под дождём, мокрый, словно деревенский гусь, и жезлом машет. Так всю свою службу полосатой палкой и промахал!
Скорее всего, в такие моменты никогда не служивший в армии дед представлял самого себя едущим на вышеупомянутом танке, свысока поглядывая на мокнущего под дождем будущего незадачливого избранника своей старшей дочери.
Дед, рассказывая эту байку, приосанивался, в глазах его ярко вспыхивали геройские искорки, и просветлевшие на миг очи не мог затуманить даже папиросный дым.
Несмотря на тон повествования, зерна пренебрежения высеивались не в ту почву. В моем представлении отец был настоящим героем, который в дождь, зной и холод оставался на вверенном ему посту, указывающим танкам правильное направление движения, и без его помощи эти танки тыкались бы во все стороны, словно слепые котята.
Фото носит демонстрационный характер и взято из открытых источников.
Следующая история касалась водительских навыков моего отца и повествовала о том, как этот «горе-водила», разворачиваясь на легковой машине, умудрился завалить только что отремонтированный руками деда забор. К слову сказать, у деда никогда в жизни не было водительских прав, машину водить он не умел.
Многими годами позже, заблудившись в узких улочках Сочи, я заехал на грузовике в глухой, тупиковый двор. Места для разворота из-за габаритов машины не было, во двор я спустился по бетонке с основной дороги, и подняться назад по крутому подъему задним ходом не было никакой возможности. Поэтому, воровато оглядевшись, не видит ли кто, я развернулся прямо во дворе, завалив машиной покосившийся, поросший плющом старый заборчик. В тот самый момент у меня мелькнула мысль, что история поколений повторяется.
Вот и все, что мне было известно об отце.
После развода с отцом мы с мамой жили в станице Северной на улице Краснодарской. Довольно большая казачья станица раскинулась по обеим сторонам неглубокой, стекающей с поросших лесом холмов, речушки. Летом спокойная и мелкая, «воробью по колено», ранней весной и после обильных дождей она с оглушительным шумом разливалась, напрочь затапливая пару железобетонных плит, перекинутых через нее и служивших для жителей станицы пешеходным мостом, соединяющим оба берега. Мама работала библиотекарем в местной библиотеке на противоположном берегу речки. От дома до работы дорога пешком занимала не более пятнадцати минут, но в половодье приходилось идти обходной дорогой через центральный автомобильный мост и время в пути до работы увеличивалось многократно. Выкрашенные в лимонный цвет, громыхающие раздвижными дверями автобусы по станице ходили не часто, поэтому проще всего было добираться на своих двоих. В конце концов, плиты очередным половодьем размыло окончательно, они разрушились и тогда построили высокий пешеходный железный мост.
Рядом с небольшим, угловым домишком библиотеки располагался райком КПСС с неизменным памятником Ленину. После известных перестроечных событий вождь как-то вышел из моды, и гранитного истукана перенесли к КПУ (культурно-просветительному училищу), который после школы окончила мама. Так он и стоит теперь, обращенный спиной к училищу, всматриваясь пустыми каменными глазами в здание автостанции. А на его старом месте новомодный музыкальный фонтан.
Конечно, одной из главных достопримечательностей станицы является парк им. А. С. Пушкина. На закате советских времен в нем понаставили очень много каруселей. Был даже тир, зал игровых автоматов, и невесть как попавший в парк небольшой, но настоящий пассажирский самолет. Кажется, из него собирались сделать кинотеатр. В самолет можно было подняться по намертво приваренной к фюзеляжу лестнице, ну хотя бы для того, чтобы отодрать кусок от обшивки сиденья пилотов, выковырять один из немногих оставшихся приборов или попросту опорожнить посередине прохода свой кишечник.
На центральной кольцевой дорожке парка красовалась вывеска с цветной схемой, которая всем любопытным наглядно поясняла, каким неузнаваемым станет парк лет эдак через 5-10.
Тихими летними вечерами там всегда было очень много людей, и я любил гулять по парку с мамой. Шумели моторы каруселей, дети облизывали мороженное, взрослые пили пиво и, выходя по окончании сеанса из дверей открытого летнего кинотеатра, во все стороны плевались шелухой от семечек. Из парковых кустов доносилось характерное бульканье и приглушенный стук стаканов. Где-то на соседней аллее назревала генеральная драка, и ее участники, размазывая по небритым щекам пьяные сопли, громкими матюгами привлекали прохожих в свидетели. К месту схватки уже мчались местные активисты с красными повязками «ДНД» на рукавах, стараясь по пути не споткнуться о ноги развалившейся на скамейке слегка нетрезвой, хихикающей дамы сердца одного из бойцов.
Лепота и благостность, одним словом.
С развалом Союза парк, как и было обещано на схеме, начал меняться на глазах. Сначала распилили и свезли на металлолом почти все парковые карусели. Их жалкие останки до сих пор катают малолетних детей. Памятник Ленину, стоящий в парке, в одну из ночей таинственно исчез, а на его месте возник неухоженный цветник. Парк начал медленно зарастать кустарником и бурьяном, превращаясь в мусорку в центре станицы. Непроглядная темень по ночам заставляла людей обходить его стороной словно кладбище. А выкопанный и обложенный железобетонными плитами искусственный пруд с зеленым островком посередине воды не видел очень давно.
Жили мы в просторном трехкомнатном доме, построенным руками неизвестного зодчего из серого блока. В доме у меня была своя отдельная комната, но мне она не нравилась. Играть и спать в ней я не любил. Засыпал я, как правило, в маминой постели, со всех сторон обложившись детскими книжками, так как достаточно рано научился читать, а чтение на сон грядущий всегда доставляло мне удовольствие. Потом приходила мама и переносила меня в мою постель. Но проснувшись ночью, я вновь перебирался назад к маме.
Дом, запыленная мебель и узлы с вещами в дальней комнате принадлежали моим бабушке с дедушкой, маминым родителям. Старики в это время постоянно жили и работали в Тюменской области, зарабатывая себе северный стаж на приличную пенсию.
Слева от дома находилась переделанная из капитального гаража кухня в которой зимними вечерами приятно потрескивал горящими дровами отопительный котел. От кухни до ворот ржавела прогнувшаяся железная, увитая виноградом беседка. За виноградником никто никогда не ухаживал, отчего черные ягоды были мелкими как блохи, но необыкновенно вкусными. Двор нашего дома утопал в зелени, хотя заросли крапивы вдоль соседнего забора, бурьян во дворе и неряшливые вишневые деревья вряд ли могли называться ландшафтным дизайном. Однако мне нравился наш двор. В зарослях бурьяна так здорово было играть в прятки с соседним пацаном Костей, сыном тети Гали, а покосившийся от времени сарай позади дома в наших играх в зависимости от сценария становился то блиндажом времен войны, то рыцарским замком. Разумеется, самыми любимыми для нас, детей были игры «в наших и немцев» и «в мушкетеров». В первой игре мы до хрипоты спорили, потому что никто не хотел быть «немцем», а во время второй мы подхватывали с земли палки, и рискуя повыбивать друг другу глаза отчаянно «фехтовали» ими. Как-то мне подарили свисток, я подобрал с земли палку и пошел к тянущейся вдоль улицы пыльной дороге, воображая себя настоящим гаишником. В то время машин было мало, и приходилось набираться терпения, чтобы дождаться проезжающий мимо автомобиль. При его приближении я важно выходил на обочину дороги и из-за всех сил дул в свисток. При этом требовательно махал кривой палкой приказывая становиться, очень обижаясь и недоумевая, почему меня никто не слушался.
Жили мы с мамой вдвоем. Точнее не совсем вдвоем. У мамы было много друзей, которые частенько собирались у нас дома. На время визитов гостей меня ссылали к соседям, маминым подругам или к маминому родному дядьке, который жил в нескольких кварталах от нас. Я не особенно жаловал подобных визитеров, и всякий раз бурно выказывал свое недовольство, ведь на время ссылки мне приходилось менять свои текущие планы. Но бывали моменты, когда сплавить меня было некому. В детстве я часто болел, в детский садик из-за этого меня отводили редко, и большую часть времени приходилось сидеть дома, поэтому гостей я встречал лично. Но к незнакомым людям особой симпатии не испытывал. Однако, эти люди, как правило, относились ко мне хорошо. Они таскали меня на руках, совали конфеты, которые я в отличие от других детей не особо жаловал, а один дядька даже разрешил мне посидеть за рулем припаркованной возле нашего дома машины.
Последнее понравилось больше всего. Было ранее лето. Шел теплый дождь. Капли стучали по листьям винограда и крыше машины. Я сидел на водительском месте, временами нажимал на клаксон, крутил ручки автомобильного приемника и всерьез считал, что жизнь удалась.
Фото носит демонстрационный характер и взято из открытых источников.
Но гости быстро теряли ко мне интерес. Тогда во дворе выкладывали из кирпичей жаровню, во все стороны распространялся кисловатый запах слегка подгоревшего жареного мяса, звенели стаканы, а из огромного катушечного магнитофона, стоящего прямо на крыльце, мужик хрипло надрывался:
-Парус, порвали парус…
Смеркалось. Мужчины разговаривали всё громче, а голоса маминых подруг становились всё визгливее и смешливее. Во дворе включалась лампа и мотыльки со всей округи слетались на ее электрический свет. Меня отлавливали в глубине двора и выпроваживали в дом спать, а голос хриплого дядьки сменялся другим:
-Заботится сердце, сердце волнуется
Почтовый пакуется груз
Мой адрес не дом и не улица
Мой адрес Советский Союз.
И начинались танцы. Мужики притоптывали ногами, хлопая себя и своих спутниц по бокам и прочим частям тела. Мамины подруги визгливо хохотали, неуклюже отпихивая от себя особо приставучих кавалеров. Кто-то уже тряс рукой, порезавшись столовым ножом, а кто-то из нестойких гостей с шумом и воплем обрушивался на вытоптанную площадку посередине двора. Тогда всем обществом, шатаясь со стороны в сторону, начинали его поднимать, утешая и протягивая пострадавшему стакан с наполненной до краев прозрачной жидкостью:
- Держи Колюня и не будь размазней! - раздавался при этом веселый вопль.
Колюня стакан держал, но после принятого силы окончательно и бесповоротно его оставляли и он вновь валился. Правда, уже не наземь, а на заботливо подставленные товарищами руки. После этого слабака оттаскивали в зависимости от погодных условий, или на кухню или в заросли ближайшего бурьяна. Веселье продолжалось, но уже постепенно гасло, теряло свои обороты. Наконец все стихало и только стрекотание сверчков, временами заглушаемое храпом Колюни, разносилось по двору.
В середине лета приезжали из Тюменской области дед с бабушкой.
Худощавый, невысокого роста дед был родом из Кабардино-Балкарии. После средней школы он окончил Грознеский нефтяной техникум и по распределению попал работать на буровые установки в станицу Северную, где и познакомился со своей будущей женой, моей бабушкой. Дед, как уроженец кавказской республики, был вспыльчив и отходил очень медленно. Но, несмотря на это, дед был трусоват и в открытые конфликты предпочитал не вмешиваться. Хозяйственность его зашкаливала все разумные пределы. И если какая-либо вещь лежала не на своем месте, этот, казалось бы, пустяк, выводил его из себя.
В Кабардино-Балкарии у деда остались выжившая от старости из ума старуха-мать и младший брат Олег. Их дед не видел очень давно и отношения поддерживал на уровне редких писем.
Бабушка, полная, властная, круглолицая женщина всю жизнь проработала учительницей младших классов и всерьез считала себя знатоком детских душ. Деда она держала под каблуком. По малейшему поводу бабушка хваталась за сердце, пила пригоршнями таблетки, взывала к совести окружающих и благополучно отравляла деду его существование. Глядя на этих, противоположных друг другу людей, трудно было понять, какая сила их связала вместе.
Старики привозили мне в качестве подарков конфеты и игрушки. Конфеты я игнорировал, потому что сладкое не любил, а игрушки из детской любознательности разбирал на составляющие части в первые же дни. Хотя бабушка с дедушкой не докучали мне своими нравоучениями, мне не очень нравился их приезд. Бабушка сразу начинала консультировать маму по вопросам моего воспитания. В воздухе явственно ощущалось напряженность, а после таких разговоров движения и слова мамы казались мне скованными. Было видно, что в дом возвращались хозяева, а мы с мамой сразу становились чужими в еще вчера родном доме. Дедушка сразу брал в руки инструменты и целыми днями, ворча, что-то прибивал, пилил и копал. Правда, уюта все его старания не добавляли. От его деятельности веяло какой-то серой казенщиной.
Почти сразу после приезда стариков меня выпроваживали гулять во двор, а дед с бабушкой закрывались на кухне с мамой подолгу разговаривая на повышенных тонах.
Кроме мамы, у деда с бабушкой была ещё одна дочь, которая жила где-то на Севере и работала инспектором в детской комнате милиции. Судя по их словам, умничка Ирочка (так звали младшую сестру мамы), была единственным светлым пятном в их одинокой старости, а моя мама ей и в подметки не годилась. Значения этой фразы я не понимал, но чем-то она мне не нравилась, и умничку Ирочку я начинал заочно тихо ненавидеть. После этих разговоров мама выходила во двор в слезах и на все мои расспросы только отмалчивалась, отворачивая в сторону заплаканное лицо.
Да, однозначно, я не любил этих летних визитов деда и бабушки, и каждый раз с нетерпением ждал их отъезда. Я любил свою маму, не мог видеть плачущей и мечтал поскорее вырасти, чтобы суметь её защитить.
Мама в молодости была достаточно привлекательной и у нее было много поклонников. Не знаю, чем они маме не подходили, но только не один из них у нас надолго не задерживался и ухажеры менялись с регулярностью.
Однажды весенним теплым вечером она поссорилась с очередным своим кавалером и тот ударил ее по лицу. Уж этого я стерпеть не мог никак. Подобрав с земли палку, больше похожую на хворостину, с воинственным индейским воплем я кинулся на обидчика. К его чести сказать, он не прихлопнул меня как назойливую муху, а просто выдал конфету, сгреб в охапку и вынес во двор, после отступив под защиту кухонных стен. Но я посчитал, что так легко враг не отделается, битва еще не окончена и выплюнув сладкую взятку, решил поменять стратегию. Для этого было решено мобилизовать резервные силы в виде станичных милиционеров, чтобы выкурить неприятеля из его убежища с последующим его полным уничтожением. Несмотря на поздний вечер, я воспользовался тем, что на кухне продолжалось выяснение отношений, и не замеченный никем покинул пределы двора, направился в милицию.
Отделение милиции располагалось около парка за мостом и представляло собой маленькое одноэтажное строение с огороженным высоким забором двориком. Из-за забора доносилась ленивая брехня собак, да изредка раздавалось громкое тарахтение мотоцикла. Иногда ворота открывались настежь, и из недр двора выкатывался канареечного цвета милицейский УАЗ, в простонародье прозванный «бобиком».
Отделение милиции находилось рядом с детским садом, поэтому мне хорошо была знакома эта дорога. Пешком до милиции идти было минут десять, но так как на улице стояла темень, разбавленная тусклым светом редких фонарей, а мне было пять лет, мужество скоро покинула меня и слезы против воли покатились по щекам. Однако сдаваться я не собирался, мне необходимо было защитить маму. Всхлипывая от страха, продолжил свой полный неведомых опасностей путь. В очертаниях каждого куста мне виделись чудовища, а прошмыгнувшая через тропинку кошка повергла в состояние, близкое к панике. По пути мне повстречалась молодая пара, и мне пришлось сойти с тропинки, чтобы пропустить их.
-Максим? Это ты? – внезапно удивленно воскликнул парень, внимательно ко мне присмотревшись.
Я, глотая слезы, кивнул. В свете уличного фонаря я смог рассмотреть его. Это был сын нашей соседки, пару месяцев назад вернувшийся из армии. Один раз он был у нас дома, ремонтируя дверной замок, поэтому я его сразу узнал. Увидев знакомое лицо, я не мог больше сдерживаться и громко разревелся.
-А что ты здесь делаешь? И где твоя мама? - наклонилась ко мне его юная, симпатичная спутница.
Пару раз я видел их, гуляющих, а однажды видел, как они целовались. Фу, целоваться с девчонкой... Хоть и симпатичной... Это было выше моего понимания...
- Я в милицию иду. Отведите меня в милицию, - слезы уже катились безостановочно.
- Зачем?
- Там, дома, дядька маму обижает.
- Пойдем,- парень решительно взял меня за руку и мы пошли домой.
Дома уже начиналась паника. Мама нас встретила у калитки, собираясь меня идти искать. А её обидчика уже и след простыл.
На следующий день он появился у нас с мороженым и повел нас с мамой в парк. Я лопал мороженое, катался на детском паровозике, но обида на него за маму у меня так и не прошла.
Фото носит демонстрационный характер и взято из открытых источников.
В другой раз я по-настоящему испугался, когда, проснувшись посреди ночи вдруг не увидел рядом маму. Обойдя весь дом и обнаружив, что входная дверь заперта снаружи, я закатил форменную истерику. В моем воображении проносились картины одна страшнее другой. Высунувшись почти по пояс в форточку, я огласил округу воем. Отчаянные вопли услышала соседка тетя Галя, которая прибежала к нам и стояла под окном, уговаривая и утешая меня до тех пор, пока не пришла мама. По её словам, она уходила на почту, на телефонные переговоры с бабушкой, живущей в Тюменской области.
Часто меня отводили к маминому дяде, старшему брату моей бабушки, дедушке Ване. Мне очень нравилось у него бывать. Дедушка Ваня был крепкий, полный старик с короткими седыми волосами. Жил он в небольшом домике, в котором уют поддерживала бабушка Маруся, невысокого роста юркая женщина.
У неё было простое, доброе лицо с голубыми глазами и длинные, седые, начинающие редеть волосы, которые она прятала под ситцевый платок. Бабушка Маруся получала скромную пенсию по инвалидности из-за вывернутой внутрь ступни правой ноги. Но, несмотря на этот физический недостаток, она, опираясь на палку, ловко управлялась по домашнему хозяйству, а по вечерам жарила на большой сковороде семечки, которые потом продавала на станичном базаре. У бабушки Маруси из всей родни был только умственно отсталый брат, который жил здесь же в станице. Он пьнствовал и почти не выходил из дома, поэтому я его никогда не видел.
У дедушки Вани с бабушкой Марусей не было своих детей, и поэтому по совету родственников они взяли из детского дома пацана Вовку.
Прошли годы, пацан вырос. Приемыша я никогда в детстве не видел, потому что тот все время за различные свои подвиги сидел в тюрьме. Позже, спустя десять лет после описываемых событий, дом дедушки Вани, после его смерти по наследству перешел Вовке, но хозяйничал он в нем недолго. Скоро его опять посадили за кражи, а дом конфисковали в пользу государства.
Каждый раз дедушка Ваня очень рад был меня видеть у себя дома и часто я гостил у него по нескольку дней подряд. Они с бабушкой Марусей любили меня, и поэтому позволяли многое, если не все.
Любимой фразой дедушки Вани, глядя на меня было:
- Ну, Максимка, пойдешь в армию, старшина на тебе выспится!
Мне было непонятно, почему на мне должен спать какой-то неведомый мне старшина, но эти слова меня не обижали. Я очень любил их с бабушкой Марусей.
Целыми днями я как угорелый носился по двору, вопя во все горло, пугая соседских котов и до отвала объедался клубникой прямо с грядки или устраивал поединки с задиристым петухом. Огромный, коричнево-рыжий задира являлся грозой всего птичьего двора, и даже гуси старались с ним не связываться. А криволапая, дворовая собачонка Дуська вместе с серым котом Васькой старались прошмыгнуть хозяйственный двор как можно быстрее и незаметнее. Как ни странно, петуха я не боялся и отважно вызывал его на бой, вооружившись длинной палкой. Только после особо болезненных клевков позорно отступал на прежние позиции. Там потирал синяки, оставшиеся после пернатого разбойника и отчетливо представлял своего врага в кастрюле. Эта мысль утешала, но ненадолго, так как я понимал, что петух свои обязанности выполняет исправно и в суп его отправлять никто не собирается. По крайней мере, в ближайшее время.
Однажды утром мы не могли выйти из дома. Оказалась, что входная дверь снаружи была подперта палкой. Ночью во двор к дедушке Ване проникли воры. Суперналетчиками их назвать было сложно, так как украли только пару банок солений, бутыль самогона, приберегаемый бабушкой Марусей для ближайшего праздника и совковую лопату. Позже выяснилось, что уперли из птичника и того самого задиристого петуха.
Приехавший на велосипеде участковый хлопнул стакан самогонки, похрустел, закусывая, соленой капустой, пообещал найти виновных, покалякал с дедушкой Ваней о всяких пустяках и укатил по своим, милицейским делам.
Дедушка Ваня во время войны был фронтовым шофером. По праздникам он надевал парадный, звенящий медалями пиджак, брал меня за руку и мы отправлялись с ним в парк. В парке, возле Вечного огня, собирались оставшиеся в живых ветераны войны.
По дороге в парк я начинал канючить, выклянчивая для себя бонус в виде мороженого, но делал это достаточно хитро. Я заходил издалека:
-Дедушка Ваня? А дедушка Ваня!
- Что? - С высоты своего роста он смотрел на меня как на карлика.
- Сегодня ведь жарко очень!
-Ну, да!
Немногословность и непонятливость моего собеседника начинала выводить из себя. Необходимо было форсировать события, ведь мы уже приближались к центральным воротам базара, где стоял ларек с мороженым, а следующий был только в парке. А так как я всерьез вознамерился попробовать мороженое в обоих местах, поэтому пройти мимо считал решительно невозможным.
-Дедушка Ваня, а ты не хочешь себе мороженое купить? Сегодня жарко, а вон в том ларьке оно продается.
-Нет, Максим, не хочу. От него горло болеть будет.
-Ну, это смотря, сколько съесть, - не соглашался я с подобным утверждением, с испугом поглядывая на уже стремительно приближающийся ларек, - Вот я могу много съесть, и ничего у меня болеть не будет!
-Здорово! - неискренне восхищался дедушка Ваня не сбавляя ход.
Оставался последний, проверенный различными сложными жизненными ситуациями способ. Я решительно высвобождал свою руку из широкой ладони дедушки Вани, отставал на пару шагов и обиженно надувал щеки. Продолжать бесполезный унизительный спор с непонятливым человеком, и явным перевесом не в мою пользу я считал пустой тратой времени и сил.
Поравнявшись с ларьком по продаже вожделенного лакомства, старик останавливался и поглядывая поверх моей головы, нарочито медленно доставал из кармана двадцать копеек.
Получая мороженое, я внутренне ликовал и записывал в свой актив еще одну маленькую победу. Сразу сменив гнев на милость, я снисходительно брался за протянутую мне руку и мы продолжали свой путь.
Думаю, излишне будет говорить, что в парке история с покупкой очередной порции холодного лакомства повторялась примерно по той же схеме.
Иногда я приставал к нему с расспросами о войне:
- Дедушка Ваня, а ты фашистов много убил? – спрашивал я, разглядывая его фронтовые медали.
- Нет. Я шофером на войне был. На передовую снаряды и продукты на «полуторке» возил, а обратно в тыл – раненых наших солдат.
- А из автомата стрелял?
-Не было у меня, Масик, автомата. Винтовка была за сиденьем. Я из неё по немецкому самолету, который нас обстреливал, один раз стрелял, но не попал. А может, и попал, немец еще пару очередей в нашу сторону сделал и улетел на свой аэродром.
Такие ответы меня немного разочаровывали, но вида я старался не подавать и продолжал расспросы:
- А фашистов видел?
- Да, много их мертвых вдоль дорог валялось.
- А живых видел?
-Видел, конечно. Во время нашего наступления они дивизиями в плен сдавались. Шли они под конвоем организованной колонной. Впереди офицеры, за ними шли солдаты, а кто-нибудь из пленных обязательно на губной гармошке играл немецкий марш.
Фото носит демонстрационный характер и взято из открытых источников.
Дедушка Ваня во время войны был контужен. Правда о своей контузии он рассказывал скупо и неохотно:
- Это было в конце войны. До этого я ездил на наших ГАЗах, в простонародье называемых «полуторкой». Зимой в этих машинах было холодно, так как кабины были сделаны из дерева, а потом и вовсе из брезента. Печки не было, была только дыра из кабины в моторный отсек. Тепла было недостаточно, поэтому многие шофера ставили прямо в кабину ведро с тлеющим углем. Все это было опасно, так как бензонасоса на этой машине не было. Бензин подавался в двигатель по шлангу самотёком, а бензобак находился прямо под ветровым стеклом, и неосторожные шофера, бывало, сгорали заживо.
В декабре 1944 года мне дали американский грузовик «Студебеккер». Конечно, он был гораздо лучше той машины, на которой я все время ездил. Самое главное, в его железной кабине была печка.
В середине января 1945 года я участвовал в освобождении Польши. Дали мне задание отвезти в расположение наступающих наших войск ящики с минами для минометов. И напросился со мной паренек, который возвращался в свою часть после лечения в госпитале. На улице тогда стояли морозы, и он сел со мной в кабину, где быстро задремал. А винтовку свою поставил на пол, придерживая её левой рукой. И надо же было такому случиться - тряхнуло машину на ухабе. Винтовка возьми и выстрели прямо у меня над ухом. Хорошо пуля не в кого не попала, а пробив потолок, умчалась в ночное небо. Но в замкнутом пространстве железной кабины грохот винтовочного выстрела был подобен пушечному залпу.
Остаток пути паренек ехал в кузове, а у меня еще долго кровь из правого уха сочилась…
На этом месте дедушка Ваня замолкал и легонько хлопал меня по затылку:
- Все. Вечер воспоминаний окончен. Иди, играй!
Закончил дедушка Ваня войну в Варшаве.
На фронт, кроме дедушки Вани, в начале войны уходили еще два его брата Семен и Леонид.
Леня, окончивший ускоренные курсы командиров, погиб в декабре 41-го. Железнодорожный эшелон попал под массированный авианалет, и многие солдаты в тот день до передовой так и не доехали.
Другой брат, Семен, пропал без вести в Украине в середине сентября 1943 года во время боев за Днепр. Дедушка Ваня пытался всю свою жизнь найти следы потерявшегося брата, но все его попытки были напрасными, а запросы в военкоматы и воинские части возвращались с отметкой «Пропал без вести»
В середине восьмидесятых дедушка Ваня умер. Моя бабушка не поехала на похороны брата, отправив вместо себя своего мужа. Меня тоже не пустили, хотя я очень хотел попрощаться с дедушкой Ваней.
Бабушка Маруся после похорон тихо собрала свои немудреные пожитки и переехала в дом своего умственно отсталого брата.
Летом того же года мы с дедом встретили ее на станичном базаре, продающей свои неизменные семечки. Она тихо плача, рассказывала, что ей очень плохо, она часто болеет, поэтому за могилой дедушки Вани ухаживать ей тяжело. Изувеченная нога стала неметь, и часто по утрам просто отказывает. Брат-идиот постоянно пьет. А напившись, часто бьет свою сестру.
Дед вдруг резко засобирался, скомкано попрощался и сжав мою руку, поволок к выходу.
В воротах рынка я обернулся. Бабушка Маруся смотрела нам вслед, прижимая одной рукой конец платка к глазам, а другой крестила нас в спину, хотя особенно верующей не была.
Это был последний раз, когда я видел свою любимую бабушку Марусю. Больше я её не встречал никогда.
Предупреждение! Данная статья (без изображений) охраняется Законом РФ от 09.07.1993 № 5351-1 «Об авторском праве и смежных правах». Любое использование, копирование текста целиком или частично возможно только с указанием первоисточника. Эл. почта для связи с автором: lva1974@inbox.ru