"О, Тан-нен-ба-ум! О Тан-нен-ба-ум!! Ви трой зинд дайне блэ-эттер", - дребезжащим голосом выводила лохматая обезьянка. Хотелось, как в детстве после купания, попрыгать на одной ножке - Оля-Оля, вылей воду! - чтоб вытрясти из головы эти жестяные звуки, режущие мозг. Анка медленно двигались вдоль торговых рядов, где, одинаково склонив стёртые лица, сидели удивительно похожие друг на друга пожилые женщины. Перед каждой в искусно сплетённых корзиночках, выложенных мхом, лежали хрустальные шары, в которых что-то чуть слышно булькало, позванивало и переливалось.
Настолько все они были на одно лицо, морщинистые, равнодушные, усталые, что Анка едва не прошла мимо. Взгляд зацепился за мелькнувший в прозрачном шаре краешек знакомой яркой маечки. Анка остановилась у прилавка, как вкопанная, наклонилась, чтоб получше разглядеть... Точно, её майка, такая яркая и узнаваемая, в красную с чёрным широкую полоску!
Там, внутри, в нежно-голубоватой хрустальной дымке, смуглая весёлая девчонка в полосатой яркой маечке и коротеньких джинсовых шортиках лежала, свернувшись клубочком, в кружевной ивовой тени, на охапке свежескошенной травы. Растрёпанная черноволосая голова её покоилась на широких отцовских коленях, и блестящие смородиновые глаза внимательно следили за скупыми размеренными движениями крепких пальцев. Папа вырезал свистульку.
Анка наклонилась, тронула гладкую холодную поверхность шара, и хлынул на неё тот жаркий беспечный июльский полдень, сладкий щёкотный запах подсыхающего под жарким солнцем клевера, загудели над рекой пауты. И пробился из глубины неспешный спокойный голос матери, споро растирающей в огромном белом блюде деревянным пестом клубнику со сметаной и сахаром к обеду. Временами она взглядывала на отца с дочкой, одинаково смуглых, черноглазых и большеносых, скрывая наползающую на лицо невольную улыбку, и выводила низким своим неторопливым голосом: "Вот кто-то с горочки спустился, наверно ми-илый мой идёт... ".
Плыли в палящей синеве перламутрово-белые облачные полосы, шумели-качались высокие деревья, вторя старой песне, и этот летний день и сладкий неторопливый отдых после тяжёлой работы казались вечными...
Анка дёрнулась и вздрогнула. Сухие костлявые пальцы вцепились ей в руку, и сидящая за прилавком с шарами старуха прошелестела:
- Эй, неча даром пялиться! Триста мемов! Воспоминанье деревенское, слышь, э-ко-ло-гическоя! Меньше трёхсот не продам!
Анка рывком вернулась в реальность. Затхло пахло лежалым платьем и пылью, и механическая обезьянка всё тянула и тянула скрипучим голосом песенку про Танненбаум.
Двигаясь как в замедленном кино, она просмотрела один за другим лежавшие перед старухой шары. Было их немного, и в каждом сохранялось какое-то немудрящее воспоминание о деревенском труде.
Вот они с мамой собирают землянику туманным утром на поляне, пальцы сладкие и липкие, и смахивать пот надо аккуратно, тыльной стороной ладони, чтоб не испачкать белый, туго завязанный надо лбом платок.
Вот выгоняют на луга коров, и те идут, мягко переваливаясь, фыркая большими мягкими губами, мотают хвостами, отгоняя гнус, останавливаясь, смешно чешут глаз копытом задней ноги.
Вот молча споро лепят пельмени, краем уха прислушиваясь к новогодним мелодиям в телевизоре.
Жарким летним вечером на крыльце разбирают и нанизывают на просушку на длинные железные прутья пахнущие мхом и лесом плотные коричневые грибные шляпки...
Везде в этих воспоминаниях Анке было лет десять, а кое-где и двенадцать. Видно, самые дорогие воспоминания, где была она голенастой неуклюжей ласковой малышкой, мать продала уже давно. Выучить дочь на чужой стороне, дать крышу над головой, да чтоб обзавелась хозяйством, всё требовало немалых денег, и лишь таким нехитрым способом можно было их получить.
Анка сухо всхлипнула, рывком потащила из рюкзачка кошель, вывалила на прилавок груду блестящих монет. Старуха смотрела на неё с изумлением и жадной радостью, затем торопливо сгребла деньги в пакет.
- Бери-бери! - радушно прошамкала она, продвигая Анке корзиночки с шариками, - ох, как хорошо, какой прибыток, у меня дочка скоро приехать должна, на тебя похожа, такая же черноглазенькая, Нюрушкой звать... Уж накуплю ей гостинцев....
Анка схватила мать за высохшую костлявую руку и потащила из-за прилавка.
- Пойдём, ма, - сдавленным голосом просила она, и тянула, и уговаривала, и ревела уже в полных хриплый свой сорванный голос, - пойдём домой, это я, Нюрка и есть, я приехала, я мандаринов тебе привезла, мам, и творогу мягкого, как ты любишь, и булку белую, ну пойдём...
В отчаянии выхватила она из-за пазухи маленький совсем, голубой со снежинками шарик, который взяла когда-то с собой, уезжая учиться, и сунула матери в руки, а та вдруг замерла и заплакала. И был запах пыли и старого платья, и обезьянка всё так же скрипела про свой грюнен Танненбаум... И стояли, обнявшись, две женщины, молодая и старая. И видели медленно падающий снег, и пушистые ели с огромными зелёными лапами, и старые деревянные санки, и папа, ещё не старый и сильный, бежал с этими санками по белой еловой дороге, взвизгивала и хохотала черноволосая девчушка, а мать махала им рукавицей, улыбалась и встревоженно кричала вслед, чтоб малышка дышала носиком.
