По молодости я очень любила Достоевского и перечитала почти все его сочинения. Он мне нравился, как писатель, к тому же считалось, что книги его предназначены для философски настроенных, глубоких и думающих людей, а мне, в мои восемнадцать лет, хотелось быть очень умной. «Преступление и наказание» я читала раза три. Но, со временем, я значительно охладела к его творчеству. Этот пост решила написать в продолжение полемики на тему о христианской идеологии в произведениях автора.
Я не смотрю на Достоевского, как на носителя Евангельской истины. Потому что Христос – это радость, мир и любовь. А во всех произведениях Достоевского красной нитью проходит мысль о том, что человеку надо пострадать. Какое-то мрачное, тяжелое впечатление, практически у всех героев – нервные срывы. Многие из них добровольно ищут скорбей и мучений. Но не ради Христа, как монахи-подвижники, которые, отказавших от мирских утех, уходили в пустыни и, терпя лишения плоти, просвещались духом и беседовали с ангелами, предвкушая райское блаженство. Думаю, что они были самыми счастливыми людьми на земле, но это удел немногих избранных. У Достоевского же, напротив, страдают ради страдания, как такового – люди сами избирают этот путь, но видно, что они несчастны. И не хочется им подражать.
Меня, как говорится, могут «закидать тапочками», но думаю, что Достоевский так широко известен именно за свои безотрадные, тоскливые картины, в которых он представляет нашу дореволюционную эпоху – как раз то, что надо было советским школьникам. К примеру, «Преступление и наказание», которое мы изучали в девятом классе. Что делать? Семья в безысходном тупике. Отец-алкоголик женился на больной и нервозной женщине (Екатерине) с маленькими детьми, которых надо теперь кормить. Денег нет, работы нет, Екатерина тоже не работает. Но вместе с ними проживает еще его дочь от первого брака – шестнадцатилетняя Соня, и ее, в конце концов, вынуждают выйти на панель, чтобы обеспечивать остро нуждающееся семейство.
То есть, получается, что Соня приносит себя в жертву, чтобы спасти голодающих детей. Соня кроткая, смиренная, читает Евангелие (Достоевский подчеркивает, что это – «ее»), сокрушенно считает себя великой грешницей, но, в тоже время, по замыслу автора предстает высокодуховной личностью, пренебрегшей собственной жизнью ради других. Но я считаю, что здесь нет воли Божьей и никогда, ни при каких обстоятельствах смертный грех не может быть богоугодным делом.
Подчинившись Екатерине, Соня отказалась не только от положения в обществе и поставила на себе крест по мирским понятиям – это было бы еще пол беды. Но главное, что Соня, которая представлена глубоко верующей христианской отказалась, по сути, и от обетов крещения – она грамотная была и знала, что делает. Если бы Екатерина, к примеру, приказала ей продать душу самому князю тьмы и выручить ее деньгами – не тоже ли самое бы было, как идти в публичный дом? Так и антихристову печать принимать будут, чтобы спасти детей от голода. Но все равно погибнут.
Вступивши на этот путь, Соня отреклась от церкви – ей нельзя причащаться в таком состоянии. А как будет причащаться Екатерина с детьми, отправившая чужую дочь на погибель, чтобы прокормиться? Какой бы духовный отец благословил шестнадцатилетнюю Соню идти и торговать собою? Очень жаль эту бедную девушку. Я ни в коем случае ее не осуждаю – не знаю, чтобы делала на ее месте. Хватило бы у меня веры и силы духа подчиниться действительно Христу, а не властной и озлобленной на весь белый свет чужой женщине, и уйти из этого дома. Хоть на фабрику, хоть в прачки, хоть еще куда – только не так, как Соня. Нельзя попрать завет Христов, чтобы послужить людям – это не мученичество, а предательство. И Соня для меня – убогая, забитая, малодушная и маловерная девушка. Но никак ни образец высокой жертвенности ради спасения ближних – мы не лучше Бога, сказано в псалме: «Возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает».
И не верю я, что не было другого выхода из положения. Екатерине надо было бегать и искать, обивать пороги и кланяться благотворителям. Пусть даже очень много раз. И, самое главное, просить помощи Свыше – не оставил бы ее Господь, это – невозможно. Дореволюционная Россия – православная страна, как говорится, «мир – не без добрых людей», а в православной стране – тем более. Да, были остро нуждающиеся, было четкое сословное разделение, но были и меценаты, и благотворительные фонды, и пансионы для бедных детей. Я уверена, что есть и другие писатели - современники Достоевского, которых не публиковали в СССР, потому что их герои смогли успешно реализовать себя в жизни и в тех обстоятельствах. Но в советской школе на Петербург 19-го века надо было нагнать непроходимую тоску, чтобы оправдать революцию. Достоевский как раз был в самую точку.
Из других его романов помню немного «Братья Карамозовы» и «Записки из мертвого дома». И опять-таки, в первом случае, какое-то странное понятие о монашестве. Один старец – подвижник (точно не помню, кажется, Ферапонт), представлен отрицательным героем, потому что вел уединенный образ жизни и не хотел общаться с людьми. Но ведь, в принципе, в монашество уходят именно с этой целью. Другой – Зосима, общительный, любвеобильный, но какой-то не настоящий. С Алешей (младший брат) тоже непонятно. С юных лет подвизался в монастыре, как послушник, а потом его зачем-то вывели в мир – «пострадать» и жениться на больной девушке, с тяжелым характером. Хотя, по сути, идти в монастырь лучше с ранней молодости, потому что потом, когда страсти укоренятся, будет намного сложнее, сложнее и общаться с братией, которая, как правило, подвизается с юных лет.
А «Записки из мертвого дома» можно и перечитать – это историческое свидетельство и документальные факты той эпохи. Что особенно запомнилось – оказывается, уже и в те стародавние времена была особая каста униженных в каторжных бараках. Тюремные понятия имеют вековые корни.
Вот, в основном и все, что хотела сказать. Прошу прощения, если чем-то задела почитателей великого литератора. Я не отрицаю его гениальности, но, если и гениально – это еще не значит, что богоугодно. То есть, моя личная точка зрения – что не надо делать из Достоевского проповедника христианства. Не соответствует. Но талант – есть талант, об этом я не спорю.