Туман, густой и холодный, как дыхание мертвеца, стелился над Смольным. Он проникал в саму суть вещей, в щели между досками, в трещины замерзшей земли. В этом тумане, подобно призраку, блуждал образ: лысый человек с усами, щурящий глаза, сжимающий в костлявой руке бревно. Это было бревно не простое. Это был ключ.
Его звали Владимир Ильич. Или, точнее, это было тело, в которое вселился он. Он. Кордицепс. Не простой гриб, а нечто невообразимо большее. Его мицелий, тончайшая сеть гиф, пронизывала это бревно, словно призрачные нервы, питая хозяина, даруя ему силу и волю. Владимир Ильич был марионеткой, и хотя он думал, что рулит историей, рулил им Кордицепс.
Он видел всё через глаза Владимира Ильича, чувствовал все его чувства, переживал все его триумфы и поражения. Он упивался властью, он строил свои грибные империи, он раскидывал споры своими декретами и решениями. Но его сила была привязана к бревну. К этой темной, холодной святыне в его одержимых руках.
Без бревна он был ничто. Просто споры, рассеянные ветром. Это понимали они, те, кто управлял закулисьем. Они ждали момента. И он наступил.
Ночь. Длинная, темная ночь. Владимир Ильич лежал на постели, не в своём теле, а в своей грибной сущности, осознавая ужас надвигающейся гибели. Его отделили от бревна.
........
Спустя годы: ночь, мавзолей, ошибка в системе климат-контроля саркофага. Мумия Владимира Ильича сжалась, судорожно дернулась, затем застыла. Ее рот раскрылся и из него пахнуло плесенью и смертью.
Кордицепс рассыпался в пыль, миллионы спор взвились в воздух в поисках следующего хозяина, и темнота воцарилась. Туман сгустился, заполняя каждое пространство, каждую щель, каждую трещину. И хотя тело Владимира Ильича осталось, он уже был мертв. Мертв навсегда. Не просто мертвым человеком, а умершим грибом. И его тень, паутина мицелия, продолжала жить в темноте, надеясь на новую жертву, на новоё тело, на новый ключ. А туман… туман всегда оставался.