Проснувшись рано, мы поели, выпили чаю, оседлали лошадей и, заплатив schott («Schott», как и многие другие слова, которые считаются сленговыми, — это просто заимствованное слово. «Schott» по-русски означает «счёт», «расчёт»), отвели лошадей к броду через реку Храм, находившемуся в 500 ярдах от нас, где мы сели на лошадей и поехали дальше. Здесь первоклассная военная позиция, так как река Храм выше и ниже этого места прорезает гранитную скалу, образуя глубокую пропасть, непроходимую, за исключением одного или двух бродов, один из которых находится здесь, на расстоянии примерно двадцати или двадцати пяти миль. Здесь есть казачий пост, контролирующий брод, за которым возвышается скалистый холм, от которого отходят две дороги, ведущие соответственно в Манглис и Белый Ключ, два крупных военных городка и поселения резервистов, расположенные на одинаковом расстоянии от Тифлиса. Миновав брод, мы поднялись на холм и по западной дороге направились в Манглис, расположенный в двадцати пяти верстах от нас. Следуя по тропе, которая несколько часов вела по долине между двумя скалистыми поросшими травой хребтами, мы не встретили ничего заслуживающего упоминания и около часа ночи прибыли в Манглис, прекрасный санаторий, или, скорее, «летний курорт» и казармы. Хотя Манглис, расположенный на высоте 4500 футов, кажется довольно холодным для тех, кто приезжает из Тифлиса, нам, спустившимся с гор, было довольно жарко. Однако мы чувствовали себя ужасно голодными и вскоре заказали «шашлык» или кебаб и бутылку вина. Было очень приятно получить хороший хлеб. Я настоял на том, чтобы спать с широко распахнутыми дверями в квартире на первом этаже, которую нам предоставили (она выходила во двор), к ужасу хозяина, толстого армянина, который дважды за ночь посылал своего мальчика умолять меня закрыть их, потому что вокруг было много воров и грабителей. В этом была доля правды, потому что в последний раз, когда я проезжал здесь в июне, я встретил крестьян, которые закапывали тело неосторожного путника (убитого ударами ятагана) на обочине дороги, а на следующий день я услышал, что ещё один труп был найден в таком же состоянии. Однако вероятность того, что лошадей украдут (кража лошадей — распространённое занятие на Кавказе), всегда беспокоит меня гораздо больше, чем перспектива насильственного ограбления, поэтому я предпочёл пренебречь его рекомендациями, зная, что мы гораздо легче услышим, как взломают дверь конюшни, если наша комната будет открыта, чем если она будет закрыта.
Выйдя на следующее утро в 6 часов, мы пересекли овраг и начали подниматься по противоположному склону, мимо нового деревянного креста, установленного в память о путешественнике, проезжавшем на почтовой карете, который был ограблен и убит здесь прошлой зимой* (примерно в 400 ярдах по прямой от станции - никого, конечно, не поймали), поднялись на вершину, откуда нам открылся прекрасный вид на живописный военный городок, казармы, базар и общественные здания, а также на немецкую слободу и две большие российские военные колонии (резервистов), окруженные зелеными горами и темным сосновым лесом.
(*Среди прочих неосторожных путешественников молодой немец по фамилии С___, чью семью я знал в Тифлисе, хотя и не был убит, но, путешествуя по этой дороге, едва не погиб. Он прошёл всю войну добровольцем в госпитале (он был студентом-медиком) и сумел, будучи полезным и умелым, накопить (хотя поначалу у него не было ни гроша) к концу войны 90 фунтов стерлингов наличными, с которыми, оседлав хорошего турецкого коня, затрофеенного в Карсе, и вооружившись револьвером и саблей, он отправился домой (примерно в мае 1878 года) и на четвёртый день благополучно добрался до Манглиса, где остановился на обед. Манглис находится в пятидесяти верстах от Тифлиса, большая часть пути проходит по высокому хребту, поросшему лесом с обеих сторон, и духанщик посоветовал ему остановиться на ночь, но, поскольку его лошадь была в хорошей форме, он решил ехать дальше. Проехав восемь или десять миль, он почувствовал, что устал, и увидел, что темнеет. Он решил остановиться на ночь и, привязав лошадь к дереву на обочине, собрал немного дров и спустился к ручью, чтобы напиться. Вернувшись туда, где он оставил свою лошадь, он обнаружил, что она исчезла, а вместе с ней и его сабля, которую он оставил притороченной к седлу, седельные сумки и деньги, которые он на всякий случай зашил в угол своего войлочного плаща, как обычно, привязанного к луке седла. Он вошёл в Тифлис каким покинул его - без гроша. Ошибка № 1 — ехать в конце дня, если только вы не собираетесь скакать всю ночь; ошибка № 2 (роковая) — оставить лошадь привязанной на виду у дороги)
Солдаты, как и всё лето, упражнялись в стрельбе из мушкетов, и грохот залпов и одиночных выстрелов оживлял сцену. Русская система скорострельной стрельбы заслуживает того, чтобы сказать о ней пару слов (как, впрочем, и русская система мушкетной стрельбы, которая намного превосходит наши чёрно-белые мишени, абсурдные измерения расстояния и т. д., хотя сейчас у меня нет на это места).
(*Вероятно, секрет «неэффективной стрельбы» Тома Аткинса заключается в том, что его учили стрелять по чёрным мишеням на белом фоне с измеренного расстояния. В бою ему приходится стрелять по тускло-серым или коричневым объектам с неизвестной дистанции).
Русский солдат, который, конечно же, является призывником, может после пяти лет службы жениться и поступить в запас, если у него с женой есть участок земли в одной из многочисленных военных колоний (русские называют деревню колонистов «колонией». Они говорят «немецкая колония», «греческая колония», имея в виду немецкое поселение и т. д.), или, скорее, поселений, которые разбросаны по всей стране и по крайней мере одно из них в каждой благоприятной местности прикреплено к каждому военному городку. Там он может обосноваться, выращивать картофель и капусту, держать двух-трёх коров и лошадей и обустроиться, что, будучи рождённым в крестьянской семье и имея советы и пример старших поселенцев, он, если будет трезв, сможет сделать. Если начнётся война, его могут призвать в полк, но не более того.
Эти колонии процветают и ежегодно расширяются, требуя всё больше и больше земли для сыновей колонистов, которые, по мере взросления, тоже подлежат призыву, но на более лёгких условиях. Они, конечно, существенно укрепляют российскую оккупацию и делают её более надёжной. На самом деле, всё (то есть любое серьёзное мероприятие или учреждение) в России связано с военными делами. Несмотря на свою численность, они являются бедной нацией и должны «содержать» свою армию, подобно тому, как бедняк должен зарабатывать на своих лошадях или вообще не держать их.
Сделав привал на полпути в лесу, чтобы приготовить «шашлык» на обед и дать лошадям попастись, мы добрались до Тифлиса при лунном свете. Жара и духота были ужасны; на самом деле, пару дней я чувствовал себя так, будто не могу дышать, хотя все, кто оставался в городе, отмечали, «как прохладно для этого времени года».
Гамборы
..земля, которая шесть месяцев в году покрыта снегом, была покрыта богатой и пышной растительностью: травами, цветами всех видов и ароматными травами. Лошади так любят эту горную траву, что нам было трудно заставить их идти, не подгоняя кнутами, потому что они всё время опускали головы. Вид на север был великолепен: виднелась огромная протяжённость главной «хребтовой гряды» Кавказа, всё ещё покрытой снегом, а к ней тянулось море покрытых лесом гор, в то время как на юге и востоке обширные засушливые степи вдоль долины Куры в направлении Елизаветполя и Баку горели и мерцали в дымке на высоте 5000 футов. Пройдя по хребту пару миль, мы добрались до его конца, где он упирался в широкую долину, или, скорее, в поросшие лесом холмы и хребты на высоте 900 метров под нами (среди которых протекала река Иора, которую мы то и дело видели извивающейся в лесу), а в укромном уголке или долине располагался небольшой военный городок Гамбор, который с нашей точки обзора казался белым пятном в зелёном океане. Отдохнув здесь немного, мы приготовились спускаться, выбрав подходящий по виду гребень. Это дело, требующее внимания и опыта, так как в противном случае вы можете оказаться на отвесной скале, с которой невозможно спуститься, и вам придётся вернуться назад и выбрать другой путь. На этот раз удача была на нашей стороне: тропа, по которой мы пробирались в густую чащу, продираясь сквозь заросли, высокие папоротники и крапиву и перепрыгивая на лошадях через поваленные деревья, вывела нас на зимник (дорогу, по которой зимой сплавляют лес), который привёл нас к маленькой деревушке у реки. Переправившись через ручей на дне очень крутого и каменистого спуска в 300 ярдах от деревни, мы прибыли (после долгих поворотов и изгибов в сумерках на дне мрачной долины) в Гамбор.
Гамбор — это артиллерийский лагерь (для удобства заготовки фуража); здесь расквартирована батарея, а кроме того, есть военное поселение резервистов, состоящее из длинной улицы с деревянными крытыми соломой домами, садами и обычными неопрятными конюшнями, коровниками и убогими сельскохозяйственными постройками. У резервистов есть участки земли на склонах холмов в разных направлениях, где они выращивают пшеницу, картофель, рожь и неизбежную белокочанную капусту, без которой русскому никуда. Они также косят и складывают в стога большие урожаи сена, излишки которого им разрешено перевозить и продавать в Тифлисе. Каждый русский солдат имеет право, если он ведёт себя более-менее прилично, требовать увольнения после пяти лет службы и получения участка земли в одном из этих поселений, где, если он трудолюбив и трезв, он и его жена (он всегда женится) часто живут лучше, чем в России. Если начинается большая война, резервистов призывают в армию, и это становится серьёзным горем для жён и молодых семей; но большая война случается в среднем раз в четверть века. Мы остановились в одном из домов резервистов, расседлали и разместили лошадей в коровнике, обеспечив их достаточным количеством сена в качестве подготовки к ячменю, который после тяжёлого рабочего дня лучше давать позже.
Наша хозяйка, дородная хлопотливая старушка, похожая на «Матушку Бунч» [Матушка Бунч с 17-го века в преданиях фигурирует как мудрая пожилая крестьянка, обучающая чарам и магическим рецептам – прим. Д.Т.], чей муж погиб на войне и которая осталась с целым выводком детей, поставила самовар, и мы как раз садились за чайный обед, или, скорее, ужин, потому что было между восемью и девятью часами вечера, когда командир, с которым я познакомился в Тифлисе в доме нашего общего друга и который оказался первоклассным парнем, прислал за нами, чтобы пригласить в своё бунгало.
Поскольку он был женат, я извинился, сославшись на то, что одет в костюм дикаря (или, скорее, в черкесский костюм, который является кавказским эквивалентом); и хотя они настаивали, что это не имеет никакого значения (что я знал заранее), я был настроен решительно; дело в том, что после тяжелого рабочего дня русское гостеприимство - это довольно серьезное дело по следующим причинам: - Русские не завтракают; они пьют чай около 8 или 9 утра, после чего заканчивают свою дневную работу, обедают или, скорее, перекусывают. После ужина они ложатся спать на вторую половину дня, просыпаясь около 4 или 5 часов вечера и чаёвничая с 6 до 9 часов, после чего и во время этого они играют в карты, курят или разговаривают до 11 или 12 часов, когда они ужинают, и, наконец, ложатся спать с полуночи до 2 часов ночи. Следовательно, если, проехав верхом от "утра до росистого вечера", вы встретите русского джентльмена, вы застанете всю семью за самоваром. Они будут очень рады вас видеть; к ним заглянут знакомые, и вам придётся пить чай, курить и любезничать до ужина, который, как они наверняка закажут в вашу честь, не появится раньше полуночи. Это неплохо для тех, кто проспал с трёх часов дня, но «тяжело» для тех, кто проехал сорок-пятьдесят миль, возможно, перекусив на скорую руку и выпив в полдень стакан бренди с водой, и, кроме того, собирается отправиться в путь до рассвета, не говоря уже о том, что ваши лошади могут остаться без присмотра и без корма. Однако русский хозяин «не заботится ни о чём из этого» и отнюдь не обрадуется вашему отказу. На самом деле, русский путешественник наверняка согласился бы (возможно, просидев со своим собеседником до рассвета и опустошив три-четыре бутылки), оставив следующий день на потом. Однако мои оправдания возымели действие, и к рассвету мы снова были в пути, на этот раз по хорошей, мощеной булыжником почтовой дороге, которая после долгих извилистых поворотов от Тифлиса, через степи и долины, чтобы обойти горы, проходит мимо Гамбора и, пересекая высокий «перевал», «кол», «котул» или «гхат» [гать], зигзагами спускается в Кахетинскую долину.
Эта дорога, построенная не так давно, позволяет знаменитому грузинскому вину кратчайшим путём попасть в Тифлис, и вскоре после рассвета мы проезжали мимо множества арб, стонущих и скрипящих под тяжестью огромных бочек с вином, сделанных из цельных буйволиных шкур, в некоторых из которых, должно быть, было по паре бочонков. Примерно на полпути к вершине справа от дороги возвышается живописный пик, а в отвесной скале, которая образует склон, обращённый к дороге, есть несколько таинственных пещер или гротов, очень распространённых в Грузии. Некоторые считают их древними захоронениями, другие — жилыми помещениями.
_______________
Источник: Элим Генри Д'авигдор - Заметки о Кавказе (Elim Henry D'Avigdor – Notes on the Caucasus). 1883. С. 111-115, 120-123
****
Элим д’Авигдор (1841-1895) — британский инженер, родился во Франции, был сыном франко-еврейского (в других источниках итальянского) графа Саломона д'Авигдора и наследной дочери семейства из Англии Рэйчел Голдсмид. Родители разошлись, когда он был ребенком, и он переехал с матерью в Лондон.
Его первой должностью была должность заместителя управляющего металлургическими и судостроительными работами Martin Samuelson and Co в Халле. Затем он провел три года в Британской Бирме, где выполнял некоторые работы для индийского правительства. Затем г-н д'Авигдор принял участие в Западно-китайской исследовательской экспедиции 1867 года, после чего в течение двух лет был агентом Waring Brothers на строительстве Восточно-Венгерской железной дороги. Также работал на Балканах и в Леванте.
В 1866 году он женился на Генриетте Матильде Якобс, и у пары родилось пятеро детей.
Элим вернулся в Англию в 1877-м и посвятил себя жизни сельского джентльмена. В 1880-х годах он обратился к писательству и написал шесть романов на спортивные темы (в частности, об охоте) под псевдонимом «Странник». Кроме того, он написал книгу о путешествиях «Заметки о Кавказе» (1883). Умер в возрасте 59 лет в 1895 году после падения на охоте, где он исполнял обязанности хозяина гончей фермерской упряжки Суррея.
****
Rising early, we fed, tea'd, saddled, and paying the shot (Shot, like many other words supposed to be slang, is merely a foreign word transposed. "Schott," in Russian, means the bill, the account), walked the horses to the ford of the Chram river, 500 yards off, where we mounted and rode over. Here is a first-rate military position, as the Chram river above and below this point burrows in a clean cut and deep chasm through granite rock, impassable except at one or two fords, of which this is one, for some twenty or twenty-five miles. There is a Cossack post here, commanding the ford, with a rocky hill behind it, from which two roads branch off respectively to Manglis and Bailey Klootch, two large cantonments and reservist colonies, equidistant from Tiflis. Passing the ford, we mounted the hill, and taking the western track went for Manglis, distant twenty five versts, following the path, which led along a valley between two rocky grassy ridges for several hours without any incident worth mention, arriving about 1 A.m. at Manglis, a fine sanitarium, or rather «summer resort» and cantonment. Although Manglis, which is at an elevation of 4500 feet, seems quite cold to people arriving from Tiflis, it was quite hot to us, who had just descended from the upper regions. We felt, however, ravenously hungry, and were not long in dispatching a "shislik" or cabob, and a bottle of wine. It was a great treat to get some good bread. I insisted on sleeping with all the doors of the ground floor apartment they gave us (which looked on the yard) wide open, to the horror of the proprietor, a fat Armenian, who sent his boy twice during the night to implore me to shut them, as there were lots of thieves and robbers about. There was some truth in this, for the last time I travelled this way, in June, I came across some peasants, engaged in burying the body of an unwary traveler (who had been killed by yataghan cuts) by the side of the road, and heard next day of another corpse having been found in a similar condition. The chance of the horses being stolen, however (horse-stealing is a liberal profession in the Caucasus), always alarms me much more than the prospect of burglary with violence, so I preferred to neglect his recommendations, knowing that we could hear the stable-door broken in much easier with our room open than with it shut.
Getting off next morning by 6 a.m. we crossed the ravine, and working up the opposite slope, past a bran new wooden cross erected to the memory of a post-cart traveler who was robbed and murdered there last winter* (about 400 yards in a direct line from the station - nobody caught of course), got up to the top, from which we had a fine view of the picturesque cantonment, barracks, bazaar, and public buildings, also of the German settlement, and the two large Russian military (reservist) colonies, surrounded by a setting of green mountain and dark pine forest.
(*Amongst other unwary travelers, a young German of the name of S___, whose family I knew in Tiflis, though not murdered, came, while travelling this road, to grief nearly equivalent. He had served through the war as a hospital volunteer (he was a medical student), and had managed, being handy and useful, to accumulate (though penniless at first) £90 in cash by the close of the war, with which, mounted on a good Turkish horse, looted at Kars, and armed with revolver and sabre, he started homewards (about May 1878), reaching Manglis without accident on the afternoon of the fourth day, where he halted for dinner. Manglis is a fifty versts' ride from Tiflis, the greater part of which is along a lofty ridge covered with forest on either side, and the dukanjee advised him to stay overnight, but, his horse being tolerably fresh, he determined to push on. Finding, after doing eight or ten miles, that he was getting tired, and that it was getting dark, he concluded to halt for the night, and collecting some firewood, after fastening his horse to a tree by the roadside, went down the ridge to a spring to get a drink of water. On returning to where he had left his horse he found it gone, and with it his sword, which he had left fastened to the saddle, his saddlebags, and his money, which latter he had, by way of precaution, sewn up in a corner of his felt cloak, tied as usual behind the cantle; and he walked into Tiflis he had left it - sans le sous. Mistake No. 1 -to go on, late in the day, unless you intend to ride all night; mistake No. 2 (the fatal one) - to leave a horse tied within sight of a road)
The men were out, as they are all the summer, at musketry exercise, and the rattling volleys and file firing added to the animation of the scene. The Russian short-service system merits a word or two (as, indeed, does the Russian musketry system, which is far superior to our black-and-white target absurdities*, measured distance, etc., though I have no space for it at present). (*Being taught to fire at black bull's eyes on a white ground at measured distances is probably the secret of Tom Atkins his " ineffectual fire." In action he has to shoot at dim gray or brown objects at unknown ranges)
A Russian soldier, who is, of course, a conscript, can, after five years' service, marry and join the reserve, when he and his wife have a plot of land given them in one of the numerous military colonies (The Russians call a village of colonists a colony. They say a German "colony," a Greek "colony," meaning a German settlement, etc.), or rather settlements, which are dotted over the country, and of which one at least in every favorable locality is attached to each cantonment. There he can settle down, cultivate his potatoes and cabbages, keep two or three cows and horses, and make himself comfortable, which, being a peasant born, and having the advice and example of older settlers, he, if sober, manages to do. If war breaks out, he is liable to be called upon to join a regiment, but not otherwise.
These colonies do well and spread annually, more and more land being required for the sons of the colonists, who, as they grow up, are also liable to conscription, but on easier terms. They of course materially strengthen Russian occupation, and make their hold on the country more secure. In fact, everything (i.e. every arrangement or institution) of a serious nature in Russia is connected with military matters. Though numerically powerful, they are a poor nation, and must make their army "pay," just as a poor man must make money by his horses or not keep them at all.
After a halt half-way in the forest to make a “shaslik” for tiffin, and allow the horses to graze, we reached Tiflis by moonlight, the heat and closeness something awful; in fact, I felt for a couple of days as if I could not breathe, though everybody left in town was remarking " how cool it was for the time of year."
Gambor
..which is under snow for six months of the year, was carpeted with a rich and luxuriant flora, of grasses, flowers of all descriptions, and aromatic herbs. Horses are so fond of this mountain herbage that it was difficult to get ours along without using our whips, their heads being down every moment. The view on the north was magnificent, an immense extent of the main “sierra” of the Caucasus, still streaked with snow, being visible, with a sea of forest-covered mountain stretching up to it, while on the south and east the vast arid steppes along the valley of the Koura towards Elizabethpol and Baku, lay burned up and shimmering in the haze, 5000 feet below. Following the ridge for a couple of miles, we came to where it ended, abutting on a wide valley, or rather expanse of forest-covered hills and ridges 3000 feet below us (amid which runs the river Yora, which we could see here and there winding in the forest), and in a nook or glen of which lies the little cantonment and military settlement of Gambor, which, from where we stood, looked like a white patch in an ocean of green. Resting here for a space, we prepared to descend, by selecting a likely looking ridge, a business requiring consideration and experience, as you may otherwise come to an impossible drop of precipitous ground, and have to hark back and make a fresh cast. This time fortune favoured us; a blind footpath, which we followed into the dense cover below, after a deal of scrambling through thickets, high fern and nettles, and jumping the horses over fallen logs, led us into an araba track (used to bring down timber during the winter), which took us to a little hamlet near the river. Fording the stream, at the bottom of a very steep and stony descent of 300 yards from the village, we arrived (after much winding and turning in the dusk, at the bottom of a gloomy glen) at Gambor.
Gambor is an artillery cantonment (for convenience of forage) ; a battery is stationed here ; and there is, besides, a reservist military settlement, comprising a long street of wooden thatched houses, gardens, and the usual untidy stabling, cowhouses, and scrubby agricultural arrangements. The reservists have patches of land on the hillsides around in different directions, where they raise wheat, potatoes, rye, and the inevitable white-headed cabbage, without which a Russian is nowhere. They also cut and stack large crops of hay, the surplus of which they are allowed to transport and sell in Tiflis. Every Russian soldier has a right, if tolerably well conducted, to demand his discharge after five years' service, and a plot of land in one of these communities, where, if hardworking and sober, he and his wife (he always marries) are often better off than they would be in Russia. If a big war takes place, the reserve is called out, and serious grief ensues to the wives and young families; but a big war only comes off on an average once in a quarter of a century. We put up at one of the reservist's houses, housed and off- saddled the horses in a cowshed, supplying them plentifully with hay, preparatory to the barley, which after a hard day's work is better given later on.
Our landlady, a stout bustling “Mother Bunch” sort of old girl, whose husband had been killed in the war, and who had been left with a houseful of children, got a samovar under steam, and we were just sitting down to a tea dinner, or rather supper, for it was between 8 and 9 p.M., when the C.O., whom I had met at Tiflis at the house of a mutual friend, and who is a first-rate fellow, sent over to invite us to put up at his bungalow.
He being a married man, I excused myself, on the score of being in jungle costume (or rather in Circassian, which is the Caucasian equivalent); and though they insisted that that made no difference whatever (which I knew beforehand) I was resolute; the fact being, that after a hard day's work Russian hospitality is rather a formidable affair, for the following reasons: -Russians do not breakfast; they drink tea about 8 or 9 A.m., after which they get through their day's work, dining, or rather lunching, about 2 or 3 p.m. After dining they go to sleep for the afternoon, rousing up about 4 or 5 p.m., and teeing from 6 to 9, after and during which they play cards and smoke or talk till 11 or 12 p.m., when they have supper, finally retiring from midnight till 2 a.m. Consequently, if, after riding from "morn till dewy eve," you put up with a Russian gentleman, you will find the family round the samovar. They will be thoroughly glad to see you; acquaintances will drop in, and you will have to drink tea, smoke, and make yourself agreeable till supper-time, which, as they are certain to order an extra good one in your honor, will not appear till midnight. This is well enough for those who have been asleep since 3 p.m., but is "rough" on you who have ridden forty or fifty miles, perhaps with only a scratch meal and glass of brandy-and-water at mid-day, and besides intend being on the road before daybreak, to say nothing of the probability of your horses being left untended and unfoddered. A Russian host, however, "cares for none of these things," and is by no means pleased at your refusal; in fact, a Russian traveler would certainly accept (possibly sitting up with his entertainer till near daybreak and emptying three or four bottles), leaving next day's journey to take care of itself. My excuses, however, passed muster, and by daybreak we were again en route, this time along a good macadamised post-road, which, after long circuitous winding from Tiflis, through steppes and valleys to avoid the mountains, passes by Gambor, and crossing a high "pereval," col," "kotul," or " ghat," by many zig-zags, descends into the Kakhetian valley.
This road, which has not been long constructed, enables the famous wine of the country to get by a short cut to Tiflis, and we passed shortly after day-break many arabas groaning and creaking under huge borachios of the vintage, made of entire buffalo skins, some of which must have contained nearly a couple of hogsheads. About half-way up the ascent a lofty and picturesque-looking peak juts out from the range on the right, and in the beetling precipice, which forms the face fronting the road, are several of those mysterious caverns or cave-dwellings very common in Georgia, by some said to be ancient sepulchres, by others habitations.
#манглис #манглиси #гомбори #гомборы #гамборы #кавказ #грузия #военныепоселенцы
