Известия по Казанской епархии. №43, 15 ноября 1910 года.
Издание Казанской Духовной Академии. Стр. 1223.
Священник Порфирий Руфимский.
В отпуску.
(Кой что из моего дневника).
I.
Получил давно желанный отпуск. Пять лет не оставлял. пыльной и душной по летам Казани. Направился и живу на благодатном лоне природы.
В одном инородческом селе наблюдаю жизнь инородцев и сравниваю ее с далеким прошлым. Какая перемена в этой жизни за каких-нибудь 30-35 лет! Все старое куда-то уходит, или уже ушло. Нарождается, и уже народилось что-то новое... К лучшему это, или к худшему? Но не хочу быть пророком. Останавливаюсь на том, что вижу пред собой.
Инородцы-чуваши, среди которых я родился и рос, шагнули куда-то далеко, далеко. Национальный их костюм, когда-то белый, как снег, свой, доморощенный, заменился базарным тряпьем. На старых стариках и старухах виднеются еще старые, самотканые кафтаны, а вся молодежь облачилась уже в «пиджаки» и «брюки». Картузы, ремни, сапоги «с набором», ботинки «с резиной», шелковые пояски и такие же платки, — все это я вижу там, где не было ничего с базара, не исключая и столь нужных пуговиц. Но за то вовсе не видно ни «тухьи», ни «хошпы», так дорогих и ценных прежде для чуваш.
Даже «чилимка», которую тянул среди инородцев и мой дорогой родитель целых тридцать лет, и та спряталась от чуваш. Не видно ее среди них. Забыта она. На место её выступили новые атрибуты курения: бумага курительная и простая, вертуны, пахетоски и тому прочее. Листовой табак, который и я крошил когда-то тупым топором, выродился в вонючий «феникс». А о самодельных «бубнах» и помину нет. Не слышно и заунывной «волынки». Звучит теперь среди родных мне чуваш ухарская «гармоника», не то «итальянская», не то «вятская».
Культура, думаю я, культура коснулась и некультурных когда-то чуваш...
Наблюдаю религиозную жизнь этих культурных людей. Присутствую в сельском храме на службе в «Троицкую субботу» Храм чистый, светлый, просторный, даже с «хорами» для хора. Высокий иконостас, с положенными в нем иконами. Большой образ Святого Николая, так усердно чтимого всеми чувашами. А «лажалла Тора» (образ Георгия Победоносца) как-то особенно выделяется из среды других икон, украшающих стены храма.
Храм переполнен молящимися. На правой стороне стоят все мужчины, а по левую - женщины. И те и другие поминают своих «упокойничков». Служит батюшка из инородцев. Служит по славянски. На чувашском языке прочитал только положенное зачало Святого Евангелия и заамвонную молитву. Отец диакон и псаломщики с певчими вовсе славянофилы.
Прихожане молятся; крестятся усердно. По примеру батюшки кланяются и земно, хотя поклонов земных не положено до Пятидесятницы. Свечи трудовые теплятся на многих подсвечниках. А на «панихидном» столике - «жар горят» от свечей. У многих из богомольцев в руках чайные чашки с медом и зажженной свечей. Для того, чтобы не спутались чашками, объяснил мне другой батюшка из русских; а то с панихидницы-то таскают...
Заупокойная литургия совершается чинно. Батюшка из инородцев служит, а батюшка из русских помогает вынимать части. И много, много этих частей. Каждый из прихожан считает долгом подать просфору, дабы вынуть части. В положенное время положенная эктения об умерших. Читают снова помянники, поминают еще раз покойников.
Литургия кончилась. Служащий батюшка потребляет Святые Дары, а батюшка из русских служит великую панихиду. И опять сотни помянников, тысячи имен. А прихожане все молятся, молятся усердно. Поминают молитвой своих отшедших отец и братий.
Кончилась и панихида. Поминальщики стали усердно сосать свои пальцы, опуская их в чашки с медом. Храм постепенно пустеет. Прихожане расходятся по домам. Причт начал сводить счеты копейкам и семишникам, принесенным им за труды, «за молитвы». А я в это время думал: ведь вот в инородческом приходе, сплошь инородческом, служат же два священника, один из русских, а другой из инородцев. И служат мирно. Работают сообща при одном великом деле. Никакой розни нет между ними, так как служат Единому Богу. Эти два священника знают, без сомнения, что им нужно совершать по инородчески, и что по славянски. И нам-ли, стоящим вдали от их дела, учить их тому, что им ближе известно? ... Не лучше ли памятовать слова писания: пред Христом нет ни Еллина, ни Скифа...
Поминовение, однако, не закончилось молитвой только в храме. Прихожане и батюшка из церкви отправились на два приходских кладбища. Здесь снова начались панихиды на могилках, появились все те же помянчики. И долго, долго батюшки напоминали своим прихожанам о вечной памяти их покойников.
Но вот религиозное поминовение умерших закончилось. Начались поминки «по обычаю». Картина сельских кладбищ изменилась. На каждой могилке появились разосланными войлоки, одеяла и иные ткани. На всех этих подстилках красовались ведра и жбаны с пивом, бутылки с водкой и разные ястия. И старые и малые, и мужчины и женщины - все вкушали усердно от поминальных снедей. Слезы скорби, воспоминания об умерших смешались с слезами хмеля и горем «казенки»... Трудно было разобрать, где кончилось поминовение покойников, и где начиналась настоящая, мирская попойка ...
Смотрел я на все это и думал: и у нас, в Казани, поминальная картина все та же. Кто у кого заимствовал этот обычай? Мы у инородцев, или они у нас?