Дамы и Господа! Представляю Вашему вниманию отрывок из книги моего брата Касьяненко Сергея Альбертовича (1972-2010) – «Сады»
Также Вы можете заказать книгу «Сады» в бумажном виде, обратившись по адресу: cassianenko@gmail.com
Приглашаю подписываться на ФЕБ, делать ссылки, ставить лайки, делать комментарии. Заранее благодарен.
Я приманил женщину с помощью красивой куклы. Я сделал ее сам из скульптурной глины, фарфора, воска, концентрированной цветочной пыльцы и еще множества чудесных материй. Кукла выглядела очень натурально. Глаза, губы, ногти на пальцах — все было в соответствии с пропорциями тела маленькой женщины. Губы были пухлые и красные, на фарфоровых щеках тлел нарисованный румянец. Я даже сделал маленький разрез этой кукле между ногами. Разреза не было видно под кукольными одеяниями, имитирующими сарафан взрослой женщины. Но он там был — этот разрез, как подтверждение серьезности моих намерений.
— Смотри, что у меня есть.
— Какая красивая кукла!
— Я бы мог подарить эту куклу тебе, она намного лучше твоей — тряпичной.
— И что ты хочешь за нее?
— Всего ничего. Когда жрец ударит в бубен — не выходи на поляну. Жди меня здесь — в кустах. Когда я приду за тобой, об этом никто не должен знать…
— Итак, ты это сделал, — сказал брат. — Я знал, что рано или поздно ты это сделаешь. Вместо того чтобы довольствоваться отпечатком своих пальцев на крыле бабочки. Вместо того чтобы довольствоваться. Вместо того чтобы помогать мне. Вместо того чтобы следить глазами за золотыми пулями ос. Вместо того чтобы довольствоваться должностью пастуха ос и бабочек, ты замахнулся на нечто большее. Ты хочешь украсть плоды с дерева смерти, но помни, что я стою совсем рядом и я настороже. Ты никогда не сможешь превзойти меня и разгадать страшную загадку человека. Ты всего лишь мой младший брат, мое подобие, карикатура на меня. Копия не может быть лучше оригинала. Ты замахнулся на существующий порядок вещей. Я накажу тебя.
Она ползала в кустах на карачках, собирая траву и цветы одуванчика на обед своей прелестной кукле. Она целиком ушла в процесс и что-то говорила кукле, совсем не обращая внимания на золотую осу, назойливо вьющуюся у ее виска. Время от времени она складывала губы трубочкой и дула себе на лоб, чтобы волосы ее густой челки не мешали видеть. От нее пахло цветами, раздавленной травой и немного — женским молоком. Я обхватил ее сзади руками и прошептал ей на ухо несколько волшебных слов. Она попыталась оттолкнуть меня локтями, впрочем, не очень сильно. Я прижал ее к себе и укусил за плечо. Она вывернулась, тоже укусила меня и рассмеялась. Мы были как маленькие звери, кусающиеся, но неопасные друг другу. Играющие в смерть, гоняющиеся за солнечным зайцем. Так мы гонялись друг за другом на карачках, в душистой полутьме, которую создавали ветви кустов, сплетавшиеся над нашими головами. Она была очень проворна, но я был еще проворней. Мы столкнулись с ней лбами и рассмеялись. Ее рубашка, слишком большая размером, отстала от тела, и мне стало видно ее грудь. Ее маленькая грудь треугольным конвертиком свисала вниз. Припухшие темные сосцы говорили о боли и нежности. Я протянул руку и сжал ее грудь. Как же тяжела была ее недоразвитая грудь. Все это вместе — недоразвитая грудь конвертиком. Такая маленькая, но такая тяжелая. Рубашка женщины слишком большая для нее размером. Наполнило меня столь острым ощущением жизни, что я стиснул зубы. Я не хотел отпускать ее грудь, но знал, что это необходимо сделать, потому что иначе нарушался мой план по похищению женщины. Я убрал руку, и ее грудь немедленно указала своими темными сосцами на самый центр земли.
— Так и будем стоять на карачках? Я вся вспотела, — шепотом пожаловалась она мне.
— Это ничего. Я тоже вспотел.
Мы говорили шепотом. Мы были оба испуганы, вот только чем? Я мог бояться гнева моего брата. Но чего могла бояться она, находясь в абсолютном сладком плену инстинктов.
— Я хочу тебе что-нибудь подарить.
— Зачем?
— Из благодарности. Ты сделал для меня такую красивую куклу. Ни у кого такой нет. Она как живая.
— Вот, — сказала она, пошарив вокруг себя и протягивая в руке травинку, — это тебе.
— Спасибо.
— Ой, я куклу потеряла!
— Не беда, сейчас найдем твою куклу. Она должна быть у нас под ногами. Да вот же она!
Ее благодарность за найденную мною куклу вылилось в стремление слиться со мной. Она не знала в точности, как это делается, и просто прижалась ко мне изо всех сил. Ее желание слиться со мной было так велико, что она попыталась засунуть свою голову мне в подмышку. Я погладил ее по голове. И поцеловал ее в пробор, пахнущий горькой прохладной полынью. Где-то далеко раздался зовущий звук бубна. Она вздрогнула и отстранилась от меня. Несколько раз подняла и опустила плечи, как будто хотела взлететь. Я ясно видел маленькие золотые пружинки, управляющие ее невидимыми крыльями.
— Ты, наверное, хочешь пойти на поляну к своим сестрам? — спросил я ее.
— Нет, — сказала она, опустив глаза.
— А есть хочешь?
— Да.
— У меня дома есть мед и зерна граната. Суп из папоротника.
Я привел женщину-зиндика к себе, накормил супом из папоротника и усадил ее на кровать. Она, подчиняясь инстинкту, прижала куклу к груди и принялась ее убаюкивать. Выждав некоторое время, я придвинулся к ней. Она никак не отреагировала. Я положил руку на куклу. Она, разгадав мой маневр, вцепилась в нее изо всех сил. Некоторое время мы боролись за право обладания куклой, но потом я конечно же победил. Я забрал у нее куклу и зашвырнул в угол комнаты. Она заплакала.
— Зачем ты это сделал. Это была моя кукла. Моя прелестная куколка.
Я погладил ее по щеке.
— Тише. Ничего не случилось. Я просто хочу поговорить с тобой.
— О чем?
— Да в общем-то ни о чем… О том, как мне нравится смотреть на тебя. Как ты улыбаешься… Моргаешь глазами. Я хотел бы, чтобы так было всегда. Может быть, у нас получится. Ты, я. Золотые пружинки…
— Какие такие пружинки?
— Я хочу расплести твои косы. Ты мне позволишь?
— Нет! Ты все делаешь неправильно! Сначала преломляется хлеб, а потом расплетаются косы! Жрец дает разрешение!
— Ну пожалуйста…
— Пусти меня! Мне нужно в сад! К моим сестрам. Жрец ударит в бубен, и мы будем танцевать.
— Успокойся. Не плачь. Взгляни в окно. В саду ярко светит солнце. Над цветами фруктовых деревьев летают разноцветные бабочки.
— Зачем ты отнял у меня куклу?
— Кукла тебе больше не понадобится. Хочешь, я подарю тебе бабочку? У нее на крыле будет написано твое имя…
Я осторожно спустил одну лямку сарафана с ее круглого плеча. И убрал волосы от ее синих глаз. Может, ее густая челка мешала ей видеть меня. Я хотел, чтобы она видела ясно.
— Почему ты смотришь на меня исподлобья? Может, ты не хочешь бабочку? Может, тебе подарить осу? Золотую злую осу?
Осторожно раздевая ее, я продолжал говорить. Я знал, что, если замолчу, хоть на мгновение, я потеряю над ней власть. Она встанет и уйдет к остальным зиндикам. Чтобы пережить бессмысленную жизнь и столь же бессмысленную смерть. Ее золотые пружинки будут бесследно расплавлены в электрических печах моего брата.
— Сейчас ты разденешься, а потом разденусь я. Это такая игра. Ничего не бойся. — А я не боюсь. Я знаю эту игру. Мы возьмемся за руки и будем гулять по Саду, пока не дойдем до самого его края. А потом… — Она задумалась. — Я не знаю, что будет потом… Ага, вот что — мы поцелуемся!
Она беспокойно заерзала на кровати.
— Я хочу в Сад. На самый край.
— Глупая, тебе туда нельзя… Ну как тебе объяснить… Там лимонное дерево ест мясо с бедер людей. Там лежат полусожженные люди. Люди лежат в траве с солнечным вином в глиняном желудке. Трава перемешивается с волосами, и звери-стервятники рычат на солнце. За двое суток от людей ничего не остается — только трава и волосы.
— Ты отнял у меня мою куклу.
— Да погоди ты со своей куклой! Речь идет о гораздо более важных вещах. Ты умрешь сегодня вечером. Понимаешь? Умрешь, и все тут.
— Умрешь? Что это значит?
— Ты будешь, как все остальные люди, ушедшие под тень лимонных деревьев, — ничем. Неужели тебе не страшно. Это гораздо страшнее, чем потеря куклы.
— Ты поцелуешь меня?
— Позже. Сейчас нельзя. Ты можешь умереть от этого.
— Танцевать не хочешь. Целоваться не хочешь. Чего тебе надо?
— Я хочу спасти тебя, дурочка.
— Пусти.
— Не пущу.
Она неожиданно вскочила с кровати и, увернувшись от меня, подбежала к окну. Она, вероятно, выпрыгнула бы прямо из окна в сад и побежала бы в таком непристойном виде — полуодетая, с распущенными косами. Но тут она словно наткнулась на невидимую стену. Она с озадаченным видом приложила руку к своему лбу. Кажется, она начала понимать, что с ней творится что-то не то.
— Мне жарко, — пожаловалась она. — Очень жарко.
Я подошел к ней сзади и обнял ее за голые плечи. Она вся горела. Биохимические реакции внутри ее организма набирали огромную скорость. Погребальные костры были у нее под кожей, и не было никакой возможности их потушить. Мой брат заразил ее смертью изначально — вот в чем была проблема. Моя попытка была напрасна. Он не мог допустить посторонних вмешательств в совершенное царство рефлексов и инстинктов. Он подкрасил ее веки чугуном так, чтобы, открывшись утром, к вечеру они закрылись под собственной тяжестью.
— Смотри, перезрелое солнце падает за горизонт. Сейчас стервятник уносит в пасти чью-то руку. Черная спорынья растет на губах людей, залежавшихся в траве.
— Мне дурно. У меня голова кружится. Может, ты помолчишь?
— И дать тебе умереть в тишине? Как это сделали тысячи зиндиков до тебя? Даже не надейся на это. Я не дам умереть тебе в тишине и молчании.
— Зиндики?
Я положил ей руку на отвердевшую грудь.
— Ты умираешь.
— Умираю?
— Да, умираешь.
Пусть все это происходило уже тысячу раз и в этом не было никакого смысла. Но на этот раз в этом будет смысл. Потому что я буду рядом с тобой и никому не отдам твои золотые пружинки. Я буду рядом с тобой до самого конца. Уже темнеет. Скоро твои глаза затопит нефть, твои кости будут превращены в музыкальные инструменты, бабочка твоих алых губ будет отделена и заживет самостоятельной жизнью. Ты умрешь. Я буду разговаривать с тобой до самого последнего момента, пока сумерки не наполнят эту комнату… Солнце летело как камень, запущенный из пращи, и сумерки наступили мгновенно. Ее грудь отвердела, ее ресницы удлинились, ее губы набухли. В наступивших сумерках я отчетливо видел ее хрупкий стеклянный скелет, излучавший свет сквозь плоть. Она вся светилась.
— Ты говорил, что я умираю, — сказала она, блестя глазами.
— Да, это неизбежно.
— Ты называл меня зиндиком?
— Да, ты — зиндик.
— Не называй меня так, пожалуйста.
— Хорошо, не буду.
— Ты не оставишь меня?
— Нет.
— До самого конца?
— Нет, ни за что.
— Ты любишь меня? — спросила она меня.
— А что это такое?
— Там в Саду, когда мы сидели на корточках в сиреневых кустах, ты должен был влюбиться в меня.
— Да, наверное.
Я погладил ее грудь. Потом приложил большой палец к ее соску. Оттуда выползла капля жирного молока. Смерть боролась в ней с жаждой рождения новой жизни. Конечно, она не понимала смысл происходящего, но плоть ее понимала, да. Я гладил ее обнаженное тело, и оно покрывалось мурашками. Я провел пальцами по тонким флейтам ее ключиц, извлекая неслышную музыку. Я провел пальцем у нее по губам, и она улыбнулась сквозь слезы.
— Ты играешь со мной, — горько сказала женщина зиндик. — Как с куклой. А у меня все серьезно. Я должна была успеть сегодня сделать множество важных дел.
— Я не играю. У меня тоже все серьезно. Я бы мог отдать кусок мяса со своего бедра в залог своей серьезности.
— Но ты ведь любишь меня? Потому что если ты меня не любишь, то все это не имеет смысла…
Последние слова женщина-зиндик произнесла полусонным голосом. Я обмыл ее тело, заменил ее красный сарафан на марлевый саван и поправил растрепавшиеся волосы. Удалять ей губы я не стал. Любовь? Какая такая любовь. Два абсолютно чужих существа столкнулись лбами в сиреневых кустах. Я не знаю, что такое любовь. Мне просто нравились все ее золотые пружинки. Как она моргала, прищуривалась, расчесывала волосы, наклонив голову набок, улыбалась… Как она дула на свою дурацкую густую челку, заслонявшую от нее белый свет.