(книга «Больше, чем тире»)
Ко всеобщему и весьма приятному удивлению последнее корабельное утро оказалось спокойным, без суеты и без привычного аврала. Никто не спешил в умывальное помещение успеть умыться. Ведь в условиях открытого моря пресная вода жёстко экономилась, и поэтому на утреннее омовение сотне курсантов отводилось не многим более пяти минут. Это поначалу за такой краткий срок "сухокопытный" и нерасторопный курсант успевал лишь выдавить из тюбика на свою зубную щётку вкусную белую личинку зубной пасты и отправить её в рот. После чего вода перекрывалась, и он с перекошенным ртом, полным зубной пены и неподдельной паники, уже мчался по продольнику в курсантский гальюн, где из яркого надраенного до золотого блеска латунного крантика не переставая лилась прохладная забортная морская водичка. Некоторым везло ещё меньше, если вода внезапно отключалась именно в тот момент, когда сонное лицо намыливалось нежным банным мылом. И тогда приходилось обескураженным Паниковским уныло брести по продольнику с зажмуренными глазами, пытаясь на ощупь найти заветную дверь в ту самую каморку, где более расторопный их собрат уже вовсю целовался с крантиком. Правда отмываться морской водой – ещё то, весьма сомнительное удовольствие – солёная вода также эффективно щиплет и разъедает курсантские иллюминаторы, как и уставное банное мыло. А полоскание рта от зубной гигиенической пасты, пускай и с ядовито-бронебойным мятным вкусом, придает полости не меньшую свежесть, если попробовать засунуть в рот столовую ложку полную сухим молоком – непонятные ощущения, подозрительный привкус и противное настроение. Но «морские волчата» всего за несколько недель корабельной жизни, благодаря методу выкручивания ласт и вспушивания жабр, приноровились за столь краткое время не только навести лоск на зубах и спрыснуть водой лицо. Всего за пять минут подачи пресной воды многие умудрялись вымыть ещё и свой торс.
Но это утро было особенным – в умывальнике теперь никто не спешил отключать пресную воду, пускай даже дистиллированную из опреснителей, и сейчас она лилась из кранов с настораживающей расточительностью. Так что все отмывались и отскабливались не спеша, вдумчиво и с удовольствием.
И никто после уже не торопился на свой объект для малой приборки, которая, как известно, на кораблях проводится аж четыре раза в сутки – перед каждым приёмом пищи. Кстати, с объектом приборки нам с Дедом (такой оперативный псевдоним имел один наш однокашник) весьма повезло. Кому-то достался один из множественных трапов, кому-то продольник, по которому все постоянно бегают и перемещаются, а во время шторма бывают и неприлично пачкают, кому-то - курсантский гальюн. Нам же с Дедом выпала удача прибирать один отсек – как раз под курсантской столовой, где в самом носу находилась спортивная комната, вечно закрытая на тяжелый амбарный замок и опломбированная мастичной печатью. И как минимум один раз в сутки её девственность проверял старший боцман или дежурный по низам. И, если зайти за одну выгородку, за своеобразный небольшой аппендикс, то по правую руку находится отсек артиллерийского погреба, где в специальных элеваторах хранятся огромные запасы снарядов для баковых артиллерийских установок главного калибра. А по левую руку - интересная шхера с большим количеством трубопроводов и кабелей. В той шхере неплохо разместился не только приборочный инвентарь – голяк с обрезом, шваброй и ветошью. Именно там одним неизвестным, но очень смышлёным и заботливым матросом был организован вполне уютный топчанчик, на котором, если улечься в позе эмбриона, можно разместиться даже двоим. Поэтому по малой приборке мы быстренько прибывали на свой объект, мокрой ветошью наводили лоснящийся блеск на той части палубы, которая просматривалась с высоты крутого трапа, а сами тут же отправлялись отдыхать и набираться сил на тот самый плацкартный топчанчик – как раз перед приёмом пищи. Правда, во время шторма эта шхера утрачивала свой шарм таинственности и уюта, ибо будучи незакрепленным по-штормовому, курсант в этой части корабля рисковал стать котлетой, размазанной по трубопроводам различного диаметра и предназначения. Но в тихие дни там было всегда уютно, светло и сухо. И никто сюда даже случайно не забегал, где всегда было чисто и не пыльно и способствовало легкому четырехразовому релаксу в сутки.
В то утро завтрак был до неприличия обильным и поистине – убойным. Зная, что сегодня наш последний день пребывания на корабле, и что это наш последний завтрак, на стол были просто вывалены золотые россыпи печенья, карамельки «Барбарис» и «Дюшес» и простые безвкусные сушки. Сгущёнка же в это утро не была размазана тонким слоем по большой тарелке, а вызывающе блестела своим кремовым соблазнением в глубоких алюминиевых мисках, из которых черпать её было особенно приятно большими ложками. А копчёная колбаса была не нарезана на тоненькие пятнистые кружочки, а грубо нарублена на вполне себе такие аппетитные ароматные кочерыжки. К чаю на столах были добавлены несколько литровых банок яблочного и виноградного сока. Как там пел свою арию «Дон Сезар Де Базан»:
- Жаль казнят меня не часто – кормят просто на убой!
Все курсанты отметили, что именно этот завтрак особенно удался сегодняшнему камбузному наряду и был не только успешным, но и качественным. После завтрака не было ни привычных команд на построение, ни призывов очередной штурманской смене курсантов прибыть на вахту в рабочие классы. По продольникам лишь прошелестело что-то вроде слуха:
- Сказали постепенно собирать свои пожитки…
Этакая хитрая формулировочка с иммунитетом безответственности и вирусом расхлябанности. Кто-то сказал, а не конкретно приказал. Собираться постепенно, а не аврально заниматься упаковкой имущества... Странно всё это… и - неспроста.
Вышли на верхнюю палубу. Корабль уверенно шёл курсом на восток, тяжелым утюгом разглаживая сморщенную поверхность Балтийского моря, ёжившуюся от холодного осеннего ветра. Волны были настолько слабыми и беспомощными, что они не то что не могли раскачать корабль, но даже наткнувшись на зеркальный кильватерный след, оставленный нашим кораблём, ещё долгое время путано тыкались своими пенистыми мордочками, словно потерянные барашки, всё не решаясь переползти через зеркальную гладь. Жаль, что нам так и не удалось на собственной шкуре ощутить рассказы наших бывалых офицеров-наставников, утверждавших, что из всех морей, самое противное и дурацкое - это Балтийское, потому что оно не такое глубокое, поэтому балтийская волна короткая и жесткая, как стиральная доска. Ну, не довелось нам этого испытать.
В тот день Балтика была вялой и уставшей. Небо было высоким и бледно-голубым, словно выцветшая ситцевая занавеска в окне старой избушки. Ветер слегка посвистывал в мачтах и вантах, заставляя сильно потрепавшийся и почти наполовину "стершийся" корабельный флаг ВМФ сухо трещать. Испуганные облака рваными ватными клочками проплывали над головой на запад и где-то там – возле горизонта толпились, сбиваясь в одну грозную серую пелену. Солнце светило каким-то холодным и неприятно обжигающим глаза светом, от которого хотелось не рассупонить плотный и удобный бушлат, а наоборот – ещё поплотнее запахнуться и вместо пилотки нахлобучить на голову шапку-ушанку, непременно опустив книзу её уши. Поэтому самое лучшее, что могли себе предложить курсанты, так это вернуться в свои кубрики и отдать себя в объятия наилюбимейшему и всеблагому богу Морфею. От осознания того, что они отныне больше никому не нужны, курсанты спали самозабвенно - с оттягом, с наслаждением и нескрываемым удовольствием. И всё бы ничего, но через пару часов, как раз перед самым обедом, качка полностью прекратилась, исчез низкий едва уловимый фоновый низкий инфразвук работающих дизелей и сильную дрожь корпуса корабля сменила едва уловимая. Двигатели встали. Привыкшие к совершенно иной атмосфере постоянного гула и сильной вибрации под шум волн, курсанты тут же проснулись и прислушались. За бортом что-то громко прогремело и тут же замерло. Что случилось? Может сломались? А, может, тонем. Но в ответ – лишь равнодушная тишина и слабая вибрация агрегатов, обеспечивающих жизнедеятельность корабля. По подволоку что-то пробежало - громко и неприлично много. Это курсанты с верхних кубриков, не на шутку перепуганные и заметно встревоженные, потянулись на верхнюю палубу. Подчиняясь инстинкту коллективизма, замешанном на чувстве самосохранения, потянулись на верхнюю палубу курсанты и с нижних кубриков.
Погода не изменилась. Она была всё такой же - не сильно ветреной и солнечной. Но пейзаж! Пейзаж заметно преобразился и принял вполне чёткие очертания давней тоски, сладкой ностальгии и романтической радужности! Не на самом горизонте, а совсем близко! Не тонкой узкой чёрной полоской, а широкой береговой чертой с ярко желтыми песчаными пляжами, окаймленными бурыми лесами ещё с не совсем опавшей листвой, и не загадочно манил, а радушно зазывал родной домашний берег. Даже невооружённым глазом можно было различить и праздно гуляющих по песчаному пляжу черные фигурки местных жителей, и родные серые обводы «нашенских» кораблей в совсем недалёкой гавани, и отдельные здания балтийской военно-морской базы, выглядывавших из-за полуголых деревьев и большой балтийский полосатый красно-белый маяк Пиллау, подслеповато блестевший на солнце своим единственным циклопическим глазом.
Были прекрасно и отчётливо видны не только пенистые буруны прибоя, накатывающие на песчаный пляж, и отчётливо доносился до ушей размеренный постоянный и непрекращающийся ни на секунду убаюкивающий шелест ласковых волн.
Ура! Мы добрались! Мы прибыли к родным берегам! И теперь стоим на внешнем рейде Балтийска в ожидании скорого захода. Так чего ж мы же ж ждём же ж?
Не сговариваясь, словно по единой команде, все курсанты рванулись по трапам по продольникам в свои кубрики, и принялись спешно упаковываться и собираться. Все сосредоточенно суетились и колготились, лишь изредка обмениваясь репликами и короткими фразами. Когда все всё собрали, то уселись рядками на нижних шконьках, как пассажиры поезда очень дальнего следования в момент его подхода к конечной станции, и принялись терпеливо ожидать начало движения к конечной станции назначения. Прошло несколько томительных минут терпеливого ожидания. Но ничего не произошло. Потом ещё несколько минут уже нетерпеливого ожидания. И всё равно – ничего не случилось. Когда уже курсантскому терпению пришёл конец, и оно достигло точки превращения его в газообразное состояние, то самые нетерпеливые отправились на поиски информации и приключений. Вскоре экспедиционный отряд вернулся с нехорошими предчувствиями и с грустными предположениями:
- Ну? Как?
- А никак. Никто ничего не знает. Никто ничего не говорит. Офицеры сидят по каютам… а камбуз вовсю кашеварит.
- Вот чёрт! До берега уже вплавь, да на шлюпках уже сто раз бы добрались, а тут как неприличная субстанция в проруби мыкаешься…, - особо нетерпеливые курсанты уже содрали со своих матрацев и ватных подушек потрёпанную белёсую кожу сменного постельного белья, сложили всё по стопочкам: простынки отдельно, наволочки – отдельно, и отправили взводного баталера, а по совместительству – летописца Володьку Стефаненко к старшему мичману – дежурному по низам разузнать – ну, когда же наконец можно сдать обратно использованное казённое имущество.
Да, дорогой мой читатель, на больших кораблях первого ранга, к коим относился и наш учебный корабль, нет ни Министерства Культуры, ни фигачечной, но зато есть своя персональная прачечная, где занимаются централизованной стиркой не только постельного, но и нательного белья в самых промышленных масштабах. Шутка ли – обстирать 330 курсантов и 150 человек экипажа.
Вскоре в кубрик возвратился Володька. Он быль взъерошен, растерян и несколько рассержен:
- Мичман какой-то бешеный попался. Злой, как хорёк, он набросился на меня и стал учить жизни, что без команды нельзя суетиться – можно сглазить. А заодно просил вам всем передать, чтобы мы не лезли поперёк батьки в пекло…
После этих слов терпение курсантов стало постепенно переходить из газообразного в плазменное. Но этому уже было не суждено случиться – по внутрикорабельной трансляции пронеслась немного грустная, но всё же оптимистичная команда всем прибыть на обед для принятия пищи.
И опять пресная вода лилась рекой из кранов, и снова запасливые курсанты не только в очередной раз совершили священный обряд интенсивного омовения, но даже на всякий случай сделали запасы пресной воды впрок на всякий случай на несколько суток вперёд. Дело то оно такое – флотское, а посему непредсказуемое – никому не известно, даже оперативному дежурному Балтийского флота и тем более, Командиру Балтийской ВМБ, когда учебному кораблю «Смольный» всё же дадут добро на заход.
Обеденный стол, да и сам обед снова приятно поразил курсантскую братию обилием блюд и деликатесов. Вдобавок на столы подали свежий вкуснейший печёный хлеб с хрустящей корочкой. Он был рыхлый, ноздреватый и пышный. И почему же такую вкуснятину подали только сейчас – перед самым заходом, а не в походе? Оказалось, что у нас на корабле закончилась не только обыкновенная пресная вода, но и нормальный ржаной хлебушек. Так что тыловым службам пришлось поскрести по своим сусекам и достать из трюмных закромов тот самый заспиртованный хлеб экстренной глубокой консервации, с которым впервые столкнулись курсанты второго взвода ещё на своей первой морской практики в эстонском городке Палдиски, во время экскурсии на дизельную подводную лодку, где свистнули на пробу и в качестве сувенира одну буханку проспиртованного хлеба.
И вот спустя всего год с небольшим курсантские чаяния и надежды приобрели вполне себе вкусную и пригодную к употреблению реальность. Вкусно и обильно было за столом, даже - тепло и сытно. А потом было очень лениво выползать из столовой на свежий воздух - на верхнюю палубу. Спать уже не хотелось, да и не моглось. И тогда было решено позаниматься немного фигнёй.
Когда коту делать нечего, он себе…, ну, об этом все знают.
А вот что делает курсант, когда ему делать нечего? Он либо фигнёй страдает, либо дурью мается. Это сейчас слово дурь как-то девальвировала и приняла неприятный наркотический привкус. А раньше дурью называли всякое бессмысленное и бестолковое времяуничтожение с непременно творческим подходом. Страдания фигнёй – это тоже из подобной области, только в более стратегических масштабах с необратимыми последствиями, порой даже с вредом здоровья, как для самого страдальца, так и для окружающих.
Курсантам третьего курса ни к тому ни к другому было уже не привыкать, но то, с чем они столкнулись на внешнем рейде Балтийска навсегда запало в душу каждому будущему офицеру.
В открытом море, а тем более - в штормовом, страдать фигнёй некогда, да и не за чем – у моряка такая участь – всю жизнь бороться за живучесть. А вот на внешнем рейде, когда делать нечего кроме того, как сидеть и терпеливо ожидать «добро на вход», которого никак, никогда и никому не дают тут же и сразу – не из вредности, а по древней флотской традиции, то находчивые матросы придумывают различные способы скоротать время.
На юте, где царила атмосфера карнавального веселья и анархически-революционной расхлябанности, уже собралась довольно таки большая публика из курсантов и матросов. Корабельные матросы гораздо опытнее, хитрее и сообразительнее своих береговых собратьев по оружию, и поэтому с собой в поход они запасаются лесками крючками и обыкновенными спиннингами. Разве не прекрасно, во время стоянки на якоре закинуть за борт снасть и выловить пару тонн ставридки со скумбрией, а если повезёт, то и муренку с барракудкой. А, может быть и цельного кита!.. Вот и сейчас несколько матросов усидчиво и даже усердно с меланхоличными лицами выуживали из моря мелкую рыбёшку, похожую на селёдку. Весь свой серебристый улов они небрежно бросали в большой лагун. На вопрос курсантов, зачем они её не отпускают в море, матросы многозначительно цокали языками и в воздухе витали специфические термины, широко распространённые среди завсегдатаев местных пивных и рюмочных: вобла, таранька, закусон, пив-васик и тому подобное. Всё это словно перцем сдабривалось остренькими словами «дембель», «отвальная», «свобода» и «вечность».
Корабль, стоявший на якорной привязи и подчиняясь ветру, развернулся на него носом и томно поскрипывая якорь-цепью в клюзе, едва покачивался на слабой волне, неприлично показывая свою корму Балтийской ВМБ, упорно отказывавшейся принимать нас в свои объятия. А в метрах десяти пятнадцати над самым ютом в воздухе висело несколько толстых и жирных гиперборейских чаек. Раскинув свои огромные серо-белые крылья с чёрными законцовками, словно винглеты у пассажирского самолёта, они сейчас поймали отраженный от ходовой рубки и восьмой астрономической палубы восходящий поток, и теперь висели словно воздушные змеи на невидимых лесках прямо над нашими головами, изредка поводя своими веерообразными хвостиками, сосредоточенно вертя остроклювыми головками, эпизодически обстреливая своим жидким и белёсым палубу корабля и всех стоявших на ней. Среди рыболовов-ценителей был и наш давно старый знакомый – босфорско-бискайский хулиган. Он сейчас выудил очередную кильку из воды, приводя в очередной раз в исступлённое состояние крайней тревожности паривших над ним чаек. Одна решила проявить неосторожную авантюрную дерзость и спикировала к хулигану. Но тот ловко перехватил свою добычу на лету рукой прямо перед самым клювом птеродактиля, и тут же отправил её в общий лагун. Не то от досады за свой промах, не то от увиденного серебристого сокровища в лагуне, в голове гиперборейской чайки всё смешалось и помутилось. Громко вскрикнув, она выплеснула из себя всё свое горе прямо на своего коварного конкурента и тяжелыми взмахами огромных крыльев, словно бомбовоз, стала набирать высоту, на всякий случай делая противозенитный манёвр.
- Ах! Ты ж! Твою мать! Мессершмитт проклятый! Сейчас ты огребёшь от меня Гондурасов полную тачку! – заорал на мстительную птицу босфорско-бискайский хулиган под общий хохот всех свидетелей его унижения. Он передал своему соседу снасть, а сам весь такой об… обиженный, короче, скрылся в продольнике корабля.
Минут через пять, он уже снова стоял на юте, слегка пристыженный, но уже очищенный и отмытый от птичьих экскрементов, держа в руке свою знаменитую дальнобойную рогатку из уключины от шестивесельного яла. Достал из кармана штанов большую увесистую гайку. Зарядил, прицелился и выпустил смертоносный заряд по крылатому засранцу.
Думаете, что все схватились за сердце, когда несчастная птица, теряя перья и самообладание с громким плачем и дымя подбитым мотором штопором входила в Балтийское море? Ничуть не бывало и черта-с-два! Этот пернатый бомбовоз, так беззастенчиво парящий над палубой и увлеченно разглядывающий антенно-фидерные устройства на мачтах нашего корабля, словно предвидел, что по нему сейчас будут стрелять. Он, лишь едва вильнув распушенным хвостиком, ловко увернулся от гайки и с явным презрительным удовольствием продолжил своё миролюбивое занятие.
Очередное представление началось. Хулиган стрелял, а пернатый «Мессер», едва поигрывая хвостиком и крыльями на восходящем потоке, с ловкой ленивостью уворачивался от гудящих низким басом словно шмели тяжелых корабельных гаек, чем приводил в неистовство нашего зенитчика и в нескрываемый восторг других зрителей этого спектакля. Ярость, знаете ли, ослепляет, а особенно - эмоциональных хулиганов-зенитчиков. Расстреляв все свои стратегические запасы, под общие вздохи, ахи и смешки разочарованных зрителей, хулиган признал своё поражение и опять-таки пристыженным вновь ретировался с поля боя. Но вскоре вновь появился с большим куском целлофана в руке. Прикрутив к нему один конец рыболовной лески, он подошёл к лагуну и выудил оттуда засыпающую кильку рыбешку, игравшую серебром на солнце. Ловко просунув под жабры другой конец лески, он накрепко завязал рыбешку талрепным узлом и подошел к кормовому срезу. Чайки заметно заволновались, стали менять высоту полета, то и дело беспокойно подлетая к матросу, преданно вглядываясь в его глаза, , то и дело заваливаясь то на одно крыло, то на другое, беспрестанно вертя головки с кривыми желтыми клювами, то и дело покрикивая в нетерпении на суетившегося внизу коварного хулигана.
А тот злорадно улыбаясь всё выжидал, пока тот самый презренный крылохвостый засранец опустится пониже, чтобы… ну, чтобы наверняка. Раз уж унижение было публичным, то и отмщение будет публичным и не менее циничным и коварным. И птица в прямом смысле клюнула на эту нехитрую уловку – повелась. Не выдержав мук голода именно эта чайка пошла на резкое снижение и в самый ответственный момент, когда она была готова выхватить из протянутой руки рыбку, хулиган швырнул её за борт. Птица, не заметив подвоха, тут же ринулась за халявной добычей к воде. И в тот момент, как только рыбёшка плюхнулась, чайка тут же с громким криком и всплеском тоже плюхнулась на воду и в одно мгновение заглотила пищу. Сделав несколько глотательных движений, она огласила окрестности своим победным кличем и, лениво взмахивая крыльями, стала постепенно набирать высоту.
Но тут же стала паниковать, потому как из воды вдруг всего в метре от неё прямо сзади громко зашелестело что-то страшное. Оно угрожающе шуршало, хлопало, опасно сверкая на ярком солнце. Паника у птицы нарастала с каждым взмахом крыльев, и теперь чайка уже не победоносно орала над водой, насмехаясь над нерасторопностью своих соплеменников, а в отчаянной исступлённой истерике визжала, выписывая в небе невероятные пируэты, бочки со штопорами, мёртвыми петлями и кобрами Пугачёва. Страшное и ужасное нечто, громко хлопая на ветру и яростно сверкая на солнце, никак не хотело отрываться от несчастной птицы и в мельчайших подробностях, да ещё и с маниакальной педантичностью повторяла все фигуры её запредельного пилотажа.
Громкий смех взорвался над палубой и, подхваченный порывом ветра, полетел к берегу, как раз вслед удалявшейся от корабля паниковавшей птице, которая теперь устало крича, перебирала крыльями по воздуху, словно лодка – вёслами по воде. Но, курсанты народ не только юморной и суровый, но ещё весьма ранимой и сердобольный. Они не разделили всей циничной радости матросов. Не некоторые курсанты буквально набросились с упрёками и укорами на Бискайского хулигана:
- Что же ты делаешь гад? По что птичку мучаешь?
На что хулиган с интонацией ведущего Николая Николаевича Дроздова из передачи «В мире животных» и покровительственно улыбаясь, похлопал по плечу одного из ярых борцов природы - несомненно будущего «гринписовца», и сказал:
- Ничего страшного с ней не произойдет. Мы такое нередко практикуем, чтобы отогнать птиц от кораблей, а то ведь гадят, сволочи, терпения на них не напасёшься. А рыба ведь не на крючке. Так что особого вреда не будет – чайка либо отрыгнёт рыбку из зоба, либо переварит её и потом всё равно освободится от лески. Но зато отныне она ещё долго не будет приближаться к кораблям. Да и остальных тоже напугала…
И то верно. Из-за панических кульбитов с целлофаном на привязи, чайка распугала всех своих соплеменников, и теперь никто не зависал нагло над ютом корабля и не гадил бесцеремонно на палубу. Потом нам матросы, но гиперборейски гогоча и перебивая друг друга, рассказали курсантам, что они таким образом ловят чаек. Она глотает рыбку, а ты её притягиваешь к себе. А та дурёха орёт, паникует и никак не додумается просто выплюнуть добычу, чтобы освободиться – природная жадность и тупость не дают. Чайку ловят и окрашивают. Несколько человек расправляют крылья, а один наносит на перья птицы чёрным кузбасс-лаком боевую раскраску, после чего испуганная птица отправляется на волю. И вот придя понемногу в себя над ютом уже зависает чайка, «одетая» в матросскую тельняшку. А другая – гордо парит в воздуху расправив крылья, на которой красуются или пятиконечные звёзды или (куда только смотрит замполит?) немецкие кресты…
Эх! Как говорится: «Чем бы малое дитя не тешилось, лишь бы не плакало», и добавим ещё: «Чем бы великовозрастное дитя не тешилось, лишь бы не рукоблудило» …
Но именно на внешнем рейде Балтийска курсанты впервые на собственной шкурке, едва обросшей первой морской чешуёй, прочувствовали такое неприятное морское понятие, как «мариновка на рейде». Как оказалось, родному берегу мы пришли ещё рано утром и уже успели не только всласть погалсировать вдоль береговой черты, но и плотно позавтракать, пообедать и даже упаковать все свои пожитки, половить рыбу, заодно распугав всех чаек по всей округе. А никаких вестей с берега к нам так и не поступило. По кораблю поползли невкусные слухи, что нас могут промариновать аж до завтрашнего утра. А завтра – суббота, а в выходные дни проводить потенциально опасные мероприятия, к которым, естественно, относится и выход или заход корабля в базу с проведением швартовых операций, на флоте категорически не рекомендуется. Стало быть, у нас есть отличный шанс стать счастливчиками затяжной мариновки на рейде аж до самого понедельника. А жаль – в голове уже летали крамольные мысли забуриться в ближайшие выходные в одном из городских пивнушек и обмыть, так сказать, счастливое окончание самого первого в жизни морского дальнего похода. Обидно, если таковое не случится.
Утренняя радость раннего прибытия к родным берегам сменилась послеобеденной грустью с лёгким отчаянием – с какого такого перепуга Родина не хочет нас принимать в свои жаркие объятия. И нам уже не нужны ни торжественные построения, ни почётного караула, ни даже оркестра на причале. Вы нас только пустите в гавань, тихонечко прислоните к причальной стенке, и привяжите швартовыми постромками. А там мы уж как-нибудь сами – тихой сапой, да украдкой сползем по трапу на берег и отправимся пешкодралом к родному училищу… А?..
Время постепенно подкрадывалось к ужину, и уныние постепенно стало приобретать космические размеры, когда по кубрикам поползли обнадёживающие слухи: курсантский камбузный наряд распущен и он сдал свои белые занюханные форменки, по кубрикам ходит мичман и требует снимать постельное бельё. И самое главное - пресную воду не просто расходуют, а тупо и решительно опустошают цистерны. Стало быть, скоро корабль будут заводить в базу. И если учитывать, что в темное время суток такими пируэтами и кульбитами в узкой акватории никто заниматься не будет – зачем ЧПухи себе плодить, то однозначно ещё до наступления сумерек нам дадут добро на заход.
Курсанты заметно приободрились и повеселели, хотя так и не постигли стратегизма «мариновки на рейде». Но спустя всего пару лет курсанты второго взвода будучи уже на Черном море, подошли к базе в районе озера Донузлав, и промариновались там на внешнем рейде несколько суток. Цинизм ситуации заключался в том, что для этого кораблю дали добро заход всего лишь на пару часов без схода личного состава на берег, только для пополнения запасов пресной воды и получения продуктов. И снова выгнали в море на якорную привязь. Но, об этом подробно написано в повести «Дважды два - четвёртый и «Курс».
И вот именно в то время, когда курсантские желудки уже тихонечко урчали в предвкушении сочного ужина, по кораблю прошла долгожданная команда на построение по всей осенней форме одежды на верхней палубе. Ох, и давно же с таким благоговейным трепетом и искренней радостью курсанты не выполняли подобной команды. Так уж совпало и получилось, что когда курсанты, одетые в бушлаты и с пилотками на головах, в последний раз построились на восьмой астрономической палубе, корабль оторвал свой якорь ото дна Балтийского моря и, развернувшись к берегу, не спеша направился в базу прямиком к возвышавшемуся над высокими голыми деревьями красно-белому маяку Пиллау, расположенного у самого причала и приветливо подмигивавшему нетерпеливым курсантам своими яркими всплесками тёплого желтоватого света.
Недолгий переход по широкому морскому каналу в сопровождении двух рейдовых буксиров завершился небольшим фигурным катанием корабля между двумя молами, причудливо изогнутыми в две большие дуги.
Ещё несколько минут ленивых эволюций, и корабль аккуратно пристал к причалу – прямо к тому самом маяку Пиллау. Завели швартовы. По правому борту опустили огромный наклонный трап. Буксиры радостно вспенив воду, умчались в стремительно опускавшиеся на гавань сумерки.
И тут же по громкоговорящей трансляции прозвучала усталая команда командира корабля:
- Курсантам Калининградского ВВМУ построиться на причале по форме номер 4 со своими вещами.
Никогда ещё так не было приятно мчаться по крутым трапам, нырять в свой кубрик и в спешке забирать свои вещи. Высадка курсантов на берег, производилась теперь в обратном порядке, нежели мы в Севастополе. И так уж получилось, что по злой иронии судьбы курсанты, первого и четвертого взводов, которые в Севастополе поднялись на борт корабля одними из самых первых, теперь покидали его самыми последними.
Густые сумерки стремительно сменились хрустящей первой наледью темнотой. Спускаться по крутому и слегка покачивающемуся трапу было непросто, но всё равно приятно. Уже окончательно стемнело, когда на причале возле огромного чёрного тела беззвучно дремлющего корабля с редкими ярко-желтыми бойницами иллюминаторов, курсанты построились со всеми своими вещами на причале. В очередной раз они проверили своё наличие, все ящики, инструменты и приборы, взятые в поход, после чего прозвучала негромкая команда командира роты начать движение в сторону городского вокзала.
Неровный строй курсантов размеренно вышел с причала и проследовал мимо озябших голых каштанов, растущих вдоль дороги, ведущей из базы в город. В воздухе висело обречённое предчувствие грядущей зимы. Ветра не было, но всё равно было зябко и неуютно. Первый ледок на мелких лужицах вкусно хрустел свежими печеньками под ногами. А маяк всё моргал и моргал своим приветливым светом, то и дело подслеповато подсвечивая дремлющий у стенки учебный корабль, да чёрные скелеты деревьев, потерявших свою листву.
Шли молча и сосредоточенно. И никто из курсантов так и не оглянулся на прощание, и не посмотрел на одиноко стоявший у холодного причала уставший учебный корабль «Смольный».
Кто знает, может быть кому-то из нас ещё доведётся когда-нибудь подняться в очередной раз на твою палубу?
(окончание следует).
© Алексей Сафронкин 2024
Понравилась история? Ставьте лайк и делитесь ссылкой с друзьями и знакомыми. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые публикации. Их ещё есть у меня.
Отдельная благодарность мои друзьям-однокашникам, которые поделились своими воспоминаниями и фотографиями из личных архивов.
Описание всех книг канала находится здесь.
Текст в публикации является интеллектуальной собственностью автора (ст.1229 ГК РФ). Любое копирование, перепечатка или размещение в различных соцсетях этого текста разрешены только с личного согласия автора.