(Надя Алексеева. Белград. М., АСТ, Редакция Елены Шубиной. 2024)
Это вот мы, молодые и не очень, уже который год что-то там начинающие, авторы, это самое что-то там порою пишем. Но каждого литератора (особенно дебютанта) угрызает мысль — а куда же потом это что-то девать? Правда ведь? Так ли мы уверены, что плоды наших прозаических бдений примет Шубина? Или «Альпина»? Или хоть кто-то?
Совсем не уверены, правильно. И мысль о неприкаянной судьбе детища, конечно же, всех нас угрызает. Ведь скорее всего оно, выстраданное, канет в папке «Корзина» редакционного компьютера. Мы-то, с замиранием сердца будем ждать мэйла из издательства. Когда мы получим весточку, наше сердце будто смоет струей унитаза в самую преисподнюю. «К сожалению... политика нашего издательства... спасибо за внимание к нам...» — и прочие аналогичные слова, маскирующие лишь одно: «Лезут тут всякие!»
Но в то же время, смотрите, зайцы мои, кому-то же удаётся играючи форсировать эту самую, про̒клятую, как графоманами, так и честными бродягами-авторами, преграду. И мало того — так заблистать в лучах признания, что зарябит в глазах.
Вот, например, есть такая Надя Алексеева. В прошлом году она, можно сказать, вознеслась на литературный Олимп. Как сообщает нам открытые источники (сайт издательства АСТ), писать Надя училась в хорошо нам знакомом заведении под названием Creative Writing School, в мастерских Ольги Славниковой и Дмитрия Данилова.
Дмитрий Данилов, если кто не знал, в уходящем году местоблюстительствовал на посту председателя Совета экспертов премии «Большая книга». Думаю, что Надя хорошо училась в CWS и потому по окончании этих курсов по вдуванию таланта в башенные отсеки перед нею открылся целый универсум возможностей: и журналы, и премии, и публикация дебютного романа у самой Шубиной, и тут же, не приходя в сознание, — номинация на «Большую книгу», «Ясную Поляну», «Лицей», на премию МХТ и прочая, и прочая.
И вот деталь — зайцы мои. Помню, в прошлом году, когда дебютный роман «Полунощница» ещё и до прилавков-то толком не дошелестел, появились в соцсетях фотографии с некоего праздника. А там — какая-то оранжерея, шампанское вёдрами, панорама Москвы (видно, на каком-то высоком этаже башен Москва-сити фоты делались). Были на тех фотках умеренно просветлённые лица широко известных в узких кругах литературных старцев. И между ними — относительно юное создание лет тридцати пяти. Собственно, Надя Алексеева —
ГЕРОИНЯ ВЕЧЕРИНКИ
А вы вот, зайцы мои, представьте, что же надо написать, чтобы первый же твой крупноформатный набор букв чествовали вот так — с шампанским, почтенными старцами? Это что же такое эпохальное для страны и мира должно было насочиться с маникюра на монитор?
Мы даже, если помните, «Полунощницу» анализировали. Это — с трудом выводимое из памяти повествование открывается масштабным блевантином на койки из сетки-рабицы. А так вообще — повествование про Валаамских волонтёров и бомжей. Нам были показаны совсем не живописные закоулки святого острова, ампутанты в бане, забытые государством инвалиды войны. Не сказать, чтобы всё это было легко написано.
Тем не менее «Полунощница» очень гладко прокатилась по премиям, вкатилась в шорт-лист «Большой книги», где и удостоилась премии «Выбор поколения». То есть, молодёжь это, типа, читает.
Премиальный процесс в России — причудлив и омерзителен, как анатомия гуманоида. В общем-то, любой ПК-пользователь без труда найдёт связь между председателем премиального жюри и номинанткой, поймёт, кто у кого и где учился. Но эти взаимосвязи нисколько не замаскированы, а, можно даже сказать, выпячены.
Ну, конечно, предположим мы, «Большая книга» уже не первый год даже не особо нативно рекламирует CWS — странное заведение, где даже не всех преподавателей заподозришь во владении русским литературным языком. И триумф Алексеевой может быть знаком культурным родителям: хотите, мол, чтобы ваше чадо не просто буквы складывать в продукт научилось, а ещё премий наполучало? Тогда вам сюдой-с. Да и какая реклама, о чём вы? Большие цацки и литинститут получает. Но никто ведь не заподозрит оргкомитет в рекламных услугах.
Ладно, мы тоже никого и ни в чём подозревать не станем. Давайте лучше попробуем преисполниться
БЕЗУМНОЙ НАДЕЖДОЙ
На что? Ну, хотя бы на то, что новый буквопродукт от Нади Алексеевой не будет оставлять тяжкого послевкусия. А то знаете, как на сомнительном полустанке беляшей, сойдя с поезда, наберёшь. А потом начинается послевкусие. Хорошо, если не на весь плацкарт.
На самом старте нас оповещают: «Работа над романом велась в литературной резиденции Дома творчество (так в тексте. — Л. Р.) Переделкино и на форуме «Таврида-АРТ».
То есть, видите, зайцы мои, как трепетно носятся с огонёчком таланта в Редакции Елены Шубиной. Вот тебе, детка, литературная резиденция. Только твори, слышишь, твори в этом Доме творчество!
Не знаю, как вы, но я уже на этом месте понял, что ничего хорошего дальше не будет. Несчастный этот «Дом творчество» был ведь сигналом внимательному путнику: «Не ходи сюда! Оставь надежду, всяк входящий!»
Так ведь нет! Кто их, эти зловещие предупреждения, всерьёз-то воспринимает? Да и, в конце концов, чем рискует человек, погружаясь в потенциально премиальный буквопродукт? Если он глуп и полон косяков, так похихикать можно, почувствовать своё превосходство. Тоже, в принципе, приятное, хотя и сомнительное, времяпрепровождение.
Так, да не так. По-настоящему тлетворный буквопродукт может не блистать бранзулетками косяков, быть вылизанным. Просто после него приходит опустошение. Теряешь веру в человечество, в его способность сказать хоть что- то новое в литературе. А ещё — надолго и всерьёз портится настроение. Жизнь начинает представать в чёрных, безрадостных тонах.
Собственно, к катарсису подобного рода и ведёт нас буквопродукт «Белград». Возникает ощущение, что в душу наклали. Смыслов, конечно, но от этого никому не легче.
Но мы, пожалуй, забежали вперёд. Давайте, может, просто любопытства для посмотрим на то
ЧЕМУ УЧАТ В ШКОЛЕ
…креативной письменности. Так, предложения покороче, абзацы поменьше. Сомневаешься в знаке препинания — ставь «;». Ничего нового. Хотя…
Я ещё с «Полунощницы» обратил внимание на то, что авторша внимательна к мусору. До сих пор не могу развидеть валаамских помоек и «смятые кадила» в них.
В «Белграде» Надя Алексеева остаётся верна себе и исключительно внимательна к мусорным кучам. Уже в самом начале героиня наблюдает, как опрокидывают мусорный бак:
«…кран поднял и опрокинул в кузов мусорный бак. Из него вывалились пакеты, звякнули бутылки. В мусорном потоке промелькнуло что-то светлое, изящное, вроде винтового табурета, который ставят к роялю. Или показалось».
И дальше два-три раза мы мусорные баки всё же обследуем. Вот, например, на 59 странице:
«Мальчишки лениво перелезли через борт. Обшарили все четыре бака, наполняя тележку банками из-под кока-колы, пива и еще какими-то железками, приставленными к контейнерам сбоку, будто специально для них».
Если в локациях текста нет подходящей помойки, мы вместе с авторшей заглянем под стол:
«Под столом вздрогнул сор: белая собачья шерсть, в которой запутались крошки, вишневая косточка (видимо, еще прошлогодняя), длинные темные волосы».
Так что, если, проходя по улице, вы видите, что кто-то роется в мусорном баке, то не спешите с выводами. Конечно, это может быть бомж, или модник-фриган, или приблудный козёл (если вы в Бутово). А может быть и воспитанник CWS, вышедший на творческую практику.
Или вот вам —
ЕЩЁ ОДНО НОУ-ХАУ
Вот оно — надо тратить как можно больше слов на пустяки, на то, что в тексте больше не появится и никакой роли не сыграет. Как, например, здесь:
«Порывшись в кухонных шкафах (…), Аня нашла турку. Она стояла под мойкой, возле банки с застывшей в камень мукой. В российских квартирах там прячется початая пачка соды. У Ани и у самой была такая, бог знает для чего: посуду содой никто не натирал, на выпечку шел разрыхлитель… Ведь из соды можно делать компресс, если покусают комары, но на шестнадцатый этаж кровососы не залетали. Аня даже не помнила, зачем купила соду. Может, от прежних хозяев досталась».
Можно было бы предположить, что в сонм наставников CWS прокралась в гриме Дарья Донцова и учит расходовать слова впустую. Хотя у Агриппины Аркадьевны, пожалуй, эта сода стала бы орудием преступления, то есть судьба её была бы поинтересней. Но здесь у нас — боллитра. Здесь так нельзя.
Помните, как Чехов говорил про ружьё на стене? Здесь Чехов тоже говорит. Но другое:
«Это у меня мужицкая привычка: слова экономить, резать. Только работайте, каждый день пинками гоните себя за стол. Хватит быть дилетантом».
Ощущение полного погружения. Как будто на семинаре в CWS побывал.
Чувствую, у вас возник вопрос:
ПРИ ЧЁМ ЗДЕСЬ ЧЕХОВ?
А он здесь есть, зайцы мои. Чуть ли не главный герой. И мы к нему неминуемо придём. Давайте ещё два слова про стилистику с поэтикой скажем, а потом — к Антон Палычу.
Язык здесь — серый, промозглый, шубинский и форматный. Иногда с претензией. Но радует, что синтаксис всё же незамудрённый. Короткие предложения влетают в мозг. Некоторые словоупотребления удачны. Например, такое:
«Юбилейно запахло цветами».
Иногда авторша начинает фривольничать со словами. Порой даже симпатично. Как здесь:
«…вышла с улыбкой, которую надевала на брифинги с клиентами. Как же это называла Карина? Серьезная доброжелательность? Заинтересованность? Какая-то, в общем, -ность».
Это нормально. Текст старательно, ученически, перечитан. Может быть, даже и вслух. Это тоже хорошее авторское качество. Но всё равно даже через грабли вычиток и частое сито редактур, но прорывается что-то графомански-залихватское:
«Над мальчишкой сгрудились спины в майках и куртках…»
Я бы, конечно, лучше посмотрел, как «вспиниваются груди». Ну, да ладно.
Отличники CWS, мне кажется, развлекаются вот каким диким способом. Откроют словарь Даля, выловят какое-нибудь слово, и давай использовать его к месту и не очень. И появляются в буквопотоке вдруг какие-нибудь «…розы, скрещавшие на лету длинные стебли…».
Слово-то такое есть. Но глаз режет. Но уже через 50 страниц крупными буквами мы видим, как: «Показалось, что внутри скрещиваются пыльные лучи фонарей, курится дымок…» И становится удивительно — как это пыльные лучи не «скрещаются»?
Ну, да ладно. Давайте-ка, заюшки,
ПЕРЕЙДЁМ К СЮЖЕТУ
Хотя он здесь скользок, расплывчат, норовит вывернуться, разметаться ошмётками. Но мы его соберём и осознаем, хе-хе.
Вообще, «Белград» — повествование о релокантах. То есть, что-то наподобие недавно обозревавшегося «Курорта» Секисова. Но разница всё же есть. Если Секисов даёт галерею ярких типажей куколдов, бандитов, аферистов, непризнанных писателей и прочих деятелей искусств, то Алексеева в таком роде не даёт нам ничего. Ярких типажей нет вообще. Сама героиня — тускла, как проведшая всю жизнь в шкафу моль. Те, с кем она общается, тоже не фонтанируют типажностью. Это публика из самого обычного офиса: вот не очень приятный мужик в пиджаке, вот склочная баба, вот начальник. У героини есть хипстер-муж, полная тряпка, без малейших признаков индивидуальности.
В общем, перед нами некий «офис в изгнании», когда все сотрудники решили перебраться поработать за границу. Как-то бредовато, согласитесь. Хотя всё может быть. Если ребята, допустим, айтишники. Но ребята занимаются курьерской доставкой продуктов питания. В буквопродукте есть новогодний эпизод, когда все, даже героиня, развозят по клиентам тухлое мясо.
Кое-какую надежду в плане характера представляет собой мать главгероини — примитивная подмосковная тётка со склочным характером и стремлением воспитывать. Из героев нашего времени самая живая тут — она.
В первой трети ничего не происходит. Героиня приезжает в Белград, шарится по кухне, гуляет по окрестностям, едет в «Икею». Это — всё. Хотя нет. Героиня решает бросить копирайтерство:
«— (…) Ну, не могу я больше слова тратить на это.
— А на что можешь? — где-то там, в своей московской квартире, Карина резко повысила голос. — Халтуру опять взяла параллельно — так и скажи! Нечего из себя писателя строить… У нас тоже, знаешь, терпение не резиновое».
Добавим, что терпение московской леди-босса той же консистенции, что и наша рецензия. Будем кратки.
Потом, откуда ни возьмись,
ПОЯВЛЯЕТСЯ АНТОН ПАВЛОВИЧ
Что русскому классику делать тут — в повествовании про «офис в изгнании» и тухлятину? А вы не спешите, сейчас расскажем.
Короче, знаете, как в кино бывают флэшбеки, когда показывают предшествующие события? Так и здесь у нас такой вот архифлэшбек вдруг наступает. Примерно на две трети книги.
Повествование откатывается к событиям полуторагодовалой давности, когда героиня — копирайтерша вдруг получает заказ на любовный роман. Вот как выглядит ТЗ со стороны редакторши:
«— Вы, Анна, женские романы читали? Похоже, нет, очень уж вы серьезная. А вы засуньте нос. Там сюжет всегда бодрый, хоть и предсказуемый. Она такая, он сякой, и всё у них сперва не ладится. Вроде каменистой дороги. Чехова с Книппер в этом ключе развивайте».
Редакторша нудно поучает о тонкостях профессионального письма:
«— К чёрту достоверность! Главное — клубничка. Ну, что там было? Чулки, корсеты…
Пока редактор накидывала похабные детали, Аня машинально конспектировала, думая, что не так она хотела стать писателем. Совсем не так».
В общем, созревший автор боллитры перед нами.
А потом мы переносимся в чеховские времена, и наблюдаем, как Антон Павлович знакомится с актрисой Книппер. В принципе, история известная.
И вот тут-то, именно в чеховской линии повествования, Алексеева начинает писать отчётливо, с характерами и действием. Неужели так прониклась? Нет. Просто не надо придумывать событийную линию. А в современности — разительный контраст. Блёклая героиня нелепо флуктуирует по Ялте, а авторша пытается хоть чем-то её занять.
Потом, видимо от отчаяния придумать что-то лучшее, авторша отправляет её — куда? Да в прошлое же. Только что она была в современности, смотрела на ныряющих детей, как происходит вот что:
«Вдруг рощу на склоне словно проредили: дуб, нависавший над скамьей, стал тонким, юным; блеснул не видный за ним ранее шатер церкви. Аня вскочила, протерла глаза, замерла».
Пикантная деталь: Аня — в шортиках и топе. А тут к ней выходят Чехов и Книппер. Опа!
«— Ну, вот что, — сказала Ольга, протягивая шаль. — Сейчас же прикройтесь. В таком виде к морю показываться неприлично. (…)
— Вы живете при церкви? Кто раздел вас до белья?»
Если вы думаете, что начался сюжет, то вы сильно ошибётесь. Дело в том, что Алексеева страдает сюжетобоязнью. Особой её разновидностью. При малейшем намёке на какую-то драматургию, авторша начинает срочно комкать всё действие. И вводить какие-то ужасы. Например, в истории с попавшей в прошлое в неглиже героиней, тут же начинает тонуть в море мальчик. И тонет! А с Книппер случается лже-выкидыш.
А дальше все герои разбредаются по своим временам.
Думаю, не только у меня возникло подозрение, что авторша (конкретно в чеховской линии) вставила в буквопродукт отрывок чего-то раннего, когда-то не пошедшего в печать. Что ж, если так, то раньше, до душных объятий Шубиной, она писала лучше.
В принципе, эта догадка лежит на поверхности. Но есть ещё и
ВТОРОЕ СМЫСЛОВОЕ ДНО
Дело в том, что Антон Павлович страдает от измен своей супруги-актрисы.
«Антон Палыч просил посидеть с ним до рассвета. Эти бдения для Бунина — радость, но Чехов, Чехов (!) — мается из-за вертихвостки… Когда вернулась, от нее пахло вином».
Это, кстати, тот мостик, который соединяет историю классика с томлениями куколдов. Он же сам претерпевает измены супруги, не ропщет. А значит, кто он? Куколд-патриарх, не меньше.
Но подождите ржать, зайцы мои. Сейчас откроется ещё и третье дно. Чехов оказывается ещё и релокантом. Да. Он инсценирует свою смерть, а сам удирает на Цейлон. Тем более, что надвигается русско-японская война, а как всякому рукопожатному человеку, Чехову западло быть в своём отечестве в роковые минуты.
А спустя десять лет Бунин встречает Чехова на Цейлоне. Тот жив-здоров, не кашляет, наслаждается беззаботной жизнью на райском острове.
Терпите, осталось немного. Мы
ВОЗВРАЩАЕМСЯ В БЕЛГРАД
Конечно, непонятно — зачем. Но там история Ани получает какое-то развитие. Конечно, в сторону бреда, но тем не менее.
У неё, например, кончаются деньги. Она идёт за помощью в Русский дом, там ей предлагают юбилейный буклет и нищенскую работу за 150 евро. Героиня негодует. Тогда она идёт в казино, ставит всё на одно число, и срывает джек-пот. Потом деньги снова заканчиваются, и героиня — правильно! — выигрывает ещё больше!
Боллитра, что вы хотите.
Промежду делом, возникает любовь. Для того, чтобы продлить вид на жительство, надо выехать за границы Сербии, и героиня едет с каким-то мужиком. По пути галлюцинирует и вдруг решает мужику этому отдаться.
«Вдруг ее руку берут две ладони — теплые, шершавые, нечужие. Успокаивают, греют. В Сурове нет уверенности. Он кажется Ане слабым, одиноким. Но сейчас он ей нужен. И она ему нужна».
А этот самый Суров оказывается главпотухмясом — то есть, боссом мужа. Это выясняется уже к финалу. Но не думайте, что нас ждут какие-то переживания, объяснения героев между собой. Собственно, плоть драматургии. Коллизия, мимо которой не прошёл бы ни один нормальный писатель.
Но у Алексеевой — сюжетобоязнь. И такой роскоши, как развитие коллизии, она ни нам, ни себе позволить не может. А заканчивает сюжеты она либо нелепо, либо чудовищно. Нас ждёт второй вариант. Белград вдруг начинают бомбить. Муж погибает вместе с собачкой. Псинку жалко, мужа — как-то нет.
Такая вот у нас, зайцы, была сегодня боллитра. Что тут скажешь? Плохо, когда премии дают дебютантам. Потому что те думают, что теперь-то им можно всё, что сойдёт и так. Что вместо истории можно сдать старьё плюс черновик. А автора за это не настучат палкой по месту расположения мозга, а обласкают премиями и хвалебными рецензиями.
До встречи в новом году.
Лев Рыжков для Альтерлит