1. Андрей Андреевич Вознесенский (1933.05.12 — 2010.06.01) — безусловный наследник Владимира Владимировича Маяковского (1893.07.19 — 1930.04.14). А. А. Вознесенским усвоен и стиль В. В. Маяковского и, как положено талантливому поэту, сей стиль им модифицирован, преобразован, сделан своим, так что стихи А. А. Вознесенского не читаются как стихи Льва Минаевича Пеньковского (1894.02.12. — 1971.07.26), который переводил Христиана Йоханна Хайнриха Хайне (1797.12.13 — 1856.02.17) так, что Х. Й. Х. Хайне русскому читателю казался пародией на В. В. Маяковского.
Сказанное — лишь наше промежуточное наблюдение за творчеством А. А. Вознесенского. Самосознание же самого А. А. Вознесенского связывает поэта не только с Владимиром Владимировичем Маяковским, но и с Борисом Леонидовичем Пастернаком (1890.02.10 — 1960.05.30). А. А. Вознесенский даже до конца жизни проводил поэтические чтения в честь Б. Л. Пастернака, дважды в год, в день рождения и в день смерти поэта Б. Л. Пастернака читались стихи в Переделкине, благо что и дача Б. Л. Пастернака, и дача А. А. Вознесенского находились там, в этом писательском гнезде ближайшего Подмосковья, в двадцати минутах езды любой советской электричкой с Киевского вокзала Москвы.
Можно быть в тесных приятельских отношениях с Б. Л. Пастернаком, можно мыслить старшего товарища своим учителем, но быть реально учеником Б. Л. Пастернака в поэзии, учиться у Б. Л. Пастернака поэтическому ремеслу невозможно, ибо Б. Л. Пастернак — поэтически мусорный ресурс, поэтическое обременение, а не поэтическое достоинство и уж тем более — не поэтическая драгоценность. Во многих, слишком многих своих стихах, — в том числе и всенародно или, скорее, интеллигентски знаменитых, скажем «Зимняя ночь» («Мело, мело по всей земле...»), — Б. Л. Пастернак доказал свою поэтическую никчёмность, стихотворную профнепригодность, творческую импотентность и патологическую бесчувственность в отношении языка, на котором он кропал свои вирши — языка русского. Русская речь Б. Л. Пастернака — речь варварская и как-то поразительно случайно, то есть бездумно, неосознанно, исковерканная. Зачем всё это сделано так нелепо, читатель Б. Л. Пастернака не понимает и никогда не поймёт.
Поэтический талант же самого А. А. Вознесенского безусловно значительнее поэтических притязаний самовлюблённого, безусловно верящего в свою гениальность и не столько скромно, сколько презрительно-гордо молчащего о ней Б. Л. Пастернака.
Что писал о Б. Л. Пастернаке в «Кафе поэтов» Илья Львович Сельвинский (1899.10.24 — 1968.03.22)?
У самого зеркала сел Борис Пастернак.
Огненноглазый и лошадинозубый,
Подняв бокал, он чокался с отраженьем,
И оба бубнили друг другу наперебой:
— Боря, ты гений!
— Гений, ты Боря!
И писал остросаркастически. И писал верно.
2. Для наших нужд в рассмотрении определённого эпизода в творчестве А. А. Вознесенского, а именно стихотворения «Прощание с Политехническим» (1965), нужна небольшая историческая справка.
Политехнический — это не институт в Москве, а музей сперва при этом институте, а потом приобретший самостоятельное значение. В своё время здесь с чтением своих стихов выступал В. В. Маяковский, вообще много поездивший по советской стране для встреч со своими читателями и почитателями и, разумеется, для живого общения и живого чтения своих стихов.
Нельзя сказать, что в 1962 году хрущёвская оттепель именно в память о В. В. Маяковском разнежилась и потеряла бдительность, позволив проводить поэтические вечера в Политехническом музее. Да не покажется сие странным, но поэтические вечера в Политехническом музее не были самостоятельным явлением, которое запечатлелось в исторической памяти страны, они были частью сценария Геннадия Фёдоровича Шпаликова (1937.09.06 — 1974.11.01) и съёмок фильма режиссёра Марлена Мартыновича Хуциева (1925.10.04 — 2019.03.19) «Застава Ильича» (1964), так что поэты выступали в фильме не только в качестве поэтов, но и в качестве актёров. Говорят, в окончательный монтаж из многих сотен метров отснятой киноленты вошло целых двадцать минут. Для фильма посвящать одному эпизоду столько времени — весьма много. Для длившихся в течение двух месяцев поэтических вечеров со съёмками по восемь часов в сутки — ничтожно мало.
Так или иначе, но в этих вечерах приняли участие поэты Белла Ахатовна Ахмадулина (Изабелла Ахатовна Ахмадулина (1937.04.10 — 2010.11.29)), Евгений Михайлович Винокуров (1925.10.22 — 1993.01.23), Андрей Андреевич Вознесенский (1933.05.12 — 2010.06.01), Евгений Александрович Евтушенко (1932.07.18 — 2017.04.01), Римма Фёдоровна Казакова (1932.01.27 — 2008.05.19), Григорий Михайлович Поженян (1922.09.20 — 2005.09.20), Сергей Иванович Поликарпов (1932.08.30 — 1988.11.08), Роберт Иванович Рождественский (Роберт Станиславович Петкевич (1932.06.20 — 1994.08.19)), Михаил Аркадьевич Светлов (Мордухай (Мотл) Аронович Шейнкман (1903.06.17 — 1964.09.28)), Борис Абрамович Слуцкий (1919.05.07 — 1986.02.23), Булат Шалвович Окуджава (1924.05.09 — 1997.06.12). И данный эпизод в фильме, правда не без оговорок, может восприниматься как документальное свидетельство поэтической культуры той эпохи.
Но все исторические события когда-нибудь кончаются, — они — не эйдосы, всегда пребывающие в вечности, — кончились и эти поэтические вечера. И хотя зал Политехнического музея в эти вечера ломился от публики, даже В. В. Маяковский не собирал столько народу в этом зале, — «Вот как сильно беспокоят треугольные дела!» — когда-то же должны были завершиться и эти поэтические встречи, и, кстати, скандалы, связанные с ними. Тот же С. И. Поликарпов возмущался, что в окончательном монтаже его персональный поэтический вечер совсем не попал в картину, хотя именно его стихи и на его поэтическом вечере публика принимала наиболее восторженно, наиболее бурно, так что даже М. М. Хуциев, шаманя на «Заставе Ильича», таки не удержался и подклеил столь искрение реакции публики на стихи С. И. Поликарпова другим, «социально близким» М. М. Хуциеву, поэтам. Эх, Марленко. Эх, Мартынко... Эх, Хуцпа!..
В память об этих поэтических вечерах в лектории Политехнического музея и было написано рассматриваемое ниже стихотворение.
Вчитаемся же в знаменитое стихотворение А. А. Вознесенского «Прощание с Политехническим» (1963).
3. Текст.
Прощание с Политехническим
В Политехнический!
В Политехнический!
По снегу фары шипят яичницей.
Милиционеры свистят панически.
Кому там хнычется?!
В Политехнический!
Ура, студенческая шарага!
А ну, шарахни
по совмещанам свои затрещины!
Как нам мещане мешали встретиться!
Ура вам, дура
в серьгах-будильниках!
Ваш рот, как дуло,
разинут бдительно.
Ваш стул трещит от перегрева.
Умойтесь! Туалет — налево.
Ура, галёрка! Как шашлыки,
дымятся джемперы, пиджаки.
Тысячерукий, как бог языческий,
Твоё Величество — Политехнический!
Ура, эстрада! Но гасят бра.
И что-то траурно звучит «ура».
12 скоро. Пора уматывать.
Как ваши лица струятся матово.
В них проступают, как сквозь экраны,
все ваши радости, досады, раны.
Вы, третья с краю,
с копной на лбу,
я вас не знаю. Я вас люблю!
Чему смеётесь? Над чем всплакнёте?
И что черкнёте, косясь, в блокнотик?
Что с вами, синий свитерок?
В глазах тревожный ветерок…
Придут другие — ещё лиричнее,
но это будут не вы — другие.
Мои ботинки черны, как гири.
Мы расстаёмся, Политехнический!
Нам жить недолго. Суть не в овациях,
Мы растворяемся в людских количествах
в твоих просторах, Политехнический.
Невыносимо нам расставаться.
Я ненавидел тебя вначале.
Как ты расстреливал меня молчанием!
Я шёл как смертник в притихшем зале.
Политехнический, мы враждовали!
Ах, как я сыпался! Как шла на помощь
записка искоркой электрической…
Политехнический, ты это помнишь?
Мы расстаёмся, Политехнический.
Ты на кого-то меня сменяешь,
но, понимаешь,
пообещай мне, не будь чудовищем,
забудь со стоющим!
Ты ворожи ему, храни разиню.
Политехнический — моя Россия! —
ты очень бережен и добр, как бог,
лишь Маяковского не уберёг…
Поэты падают,
дают финты
меж сплетен, патоки
и суеты,
но где б я ни был — в земле, на Ганге, —
ко мне прислушивается магически
гудящей раковиною гиганта
ухо
Политехнического!
«Знамя», 1963, №1.
4. Искать сюжет или даже просто фабулу с данном стихотворении совершенно бесполезно. Оно совсем несюжетно. Нельзя проследить последовательность событий. Единственно, что можно из временной последовательности отметить, так это то, что (1) сперва лирический герой на улице, (2) потом в зале, а (3) потом уже надо закругляться.
(1) По снегу фары шипят яичницей.
Милиционеры свистят панически.
(2) Ура, галёрка! Как шашлыки,
дымятся джемперы, пиджаки.
(3) 12 скоро. Пора уматывать.
Но до «12 скоро. Пора уматывать» 23 строки вместе с данной, а после неё ещё 43 строки. То есть герой уматывать не собирается и время для него не значимо, хотя он и отмечает его течение.
5. Однако если стихотворение несюжетно, то что в нём? О чём оно? О впечатлениях лирического героя-поэта от самого Политехнического музея, в особенности — от его зала. И от встреч в этом зале со слушателями поэтического слова. Вот в этой мозаике впечатлений и возникающих в связи с ними образах и следует искать главную ценность поэтического творения. В этом смысле, как ни объективно реально событие поэтических встреч, в поэтическом сознании оно сплошь и целиком субъективно. Если добавить к этому что впечатления поэта получены на съёмках художественного фильма, то стихотворение обретёт двойную художественную субъективность, что-то вроде творческих заметок, написанных по ходу и после съёмок фильма, в котором автор участвует в качестве актёра.
Тут же возникает наивный и недоумённый вопрос: а для нашего колхоза что за польза от этой двухсотпроцентной субъективности? Для колхозника, как и для богатеющего подкулачника, вычеркнутых из духовной, особенно поэтической, русской культуры никакой пользы нет и не будет. Нет ничего буколического. Нет ничего даже сюжетного. Ярому подкулачнику и прилежному колхознику читать это «городское» совершенно бесполезно, более того — даже бессмысленно.
Для человека же, включённого в русскую поэтическую культуру интересны будут как сами впечатления, они вполне живые, не вычурные и имеют свой предметный базис, так и поэтический строй, форма стихотворения.
6. Вот эти впечатления, обёрнутые где бережно, где небрежно, где хулигански-задорно в образы. Тут же дан и поэтический строй стихотворения.
(1)
По снегу фары шипят яичницей.
Отражение жёлтого света фар движущихся автомобилей на неподвижном снегу. Получается движущееся шкворчание и шипение более компактных и объёмных желтков на сравнительно неподвижных белках. Неумолимая точность педанта потребовала бы здесь не яичницы, но глазуньи, однако «яичница» — слово, употребимое и для яичницы-болтуньи и для яичницы-глазуньи.
(2)
Милиционеры свистят панически.
Милиционеры еле справляются. Намёк на обилие движения людей и машин, стремящихся к Политехническому. Вполне возможно, что это просто вечерний трафик движения на московских улицах, но никто не мешает поэту интерпретировать его именно так, как сказано нами.
(3)
Кому там хнычется?!
В Политехнический!
Проблемы уныния, тоски и просто неудобств решаются на встрече с поэзией.
(4)
Ура, студенческая шарага!
А ну, шарахни
по совмещанам свои затрещины!
Как нам мещане мешали встретиться!
Поэт восторженно приветствует студенческую молодёжь. Слово «шарага» здесь — не иное именование профессионально-технического училища, в которое шли не слишком успешные школьники после восьмого класса для обретения рабочей специальности. Здесь «шарага» именование бесшабашной студенческой толпы, шумно стремящейся на встречу с поэтом.
И, конечно, молодёжный задор и юная энергия хороши в отрицании советских мещан, мешавших поэтическим встречам. Совмещане здесь, скорее, не столько именно чумазые ограниченные мещане, сколько эвфемизм для начищенных, но не менее ограниченных, партийных бонз.
(5)
Ура вам, дура
в серьгах-будильниках!
Ваш рот, как дуло,
разинут бдительно.
Ваш стул трещит от перегрева.
Умойтесь! Туалет — налево.
Сложный образ — описание уже реальной советской мещанки, испытывающей на поэтическом вечере то ли всеобщее волнение организма, поражённого культурой, то ли просто сексуальное возбуждение «от встречи с прекрасным».
Тут приветствие формально такое же, как и приветствие студентам, а по сути — контрастно издевательское. Но этим не ограничивается смысл «Ура вам, дура». Но здесь же ещё и согласие, и примирение с тем, что публика в зале разношёрстная, как и разного уровня умственного развития и поэтического восприятия.
Хулиганство, и даже сексуально-перверсивное оскорбление, данного образа в том, что рот у дамы разинут как дуло, но ото рта поэт переходит сразу к стулу, трещащему от перегрева, исходящего отнюдь не от головы, а от горящего под дамой стула — к предложению ей умыться и указанию на туалет. Голова здесь символически отождествлена с задом, раскрытый рот — с раскрытой и потёкшей вагиной, предложение умыться — с предложением подмыться, гигиенический предмет для умывания — с туалетом, местом для испражнений.
(6)
Ура, галёрка! Как шашлыки,
дымятся джемперы, пиджаки.
Восторженные приветствия на даме не кончаются. В зале, заполненном с мороза, уже душно, уже надышали. И галёрка, жарящая из своего наполнения шашлыки, на высоте, где температура воздуха самая высокая в зале, это подтверждает. Это ещё и образ переполненности зала.
(7)
Тысячерукий, как бог языческий,
Твоё Величество — Политехнический!
Зал приветствует поэта аплодисментами. Поэт осознаёт предельную важность для себя самого этой связи с публикой. Тут дело доходит до сравнения с языческим богом. Шива многорукий. Политехнический — тысячерукий. Культура — это светская религия. Культура — это культ.
(8)
Ура, эстрада! Но гасят бра.
И что-то траурно звучит «ура».
12 скоро. Пора уматывать.
Данные строки — символ мгновенности, ничтожности времени. Только-только приветствовал публику и вот уже «пора уматывать». Это, кстати, также признак того, что вечер прошёл в незаметной длительности, что называется «на одном дыхании».
(9)
Как ваши лица струятся матово.
В них проступают, как сквозь экраны,
все ваши радости, досады, раны.
Только сейчас, по завершении встречи, поэт замечает как матово струятся лица встающих с мест и расходящихся людей. Из полустатичной живописной картины зал превратился в динамичную кинокартину.
(10)
Вы, третья с краю,
с копной на лбу,
я вас не знаю. Я вас люблю!
Чему смеётесь? Над чем всплакнёте?
И что черкнёте, косясь, в блокнотик?
Первые три строки этого образа стали почти предельно знамениты. Тут, конечно, не неразборчивость поэта в общении с чужими и незнакомыми людьми. Не забываем, что это впечатление, это работа сознания, так совсем не проявляющегося на реальной поэтической встрече.
А последние две строки образа есть нераскрытое и недоговорённое многообразие описываемой женщины со взбитой чёлкой.
(11)
Что с вами, синий свитерок?
В глазах тревожный ветерок…
От смеха девушки к тревоге юноши. Многообразие…
(12)
Придут другие — ещё лиричнее,
но это будут не вы — другие.
И многообразие ещё тем подчёркивается, что придут другие… С другим смехом или без него, с другой тревогой или без неё...
(13)
Мои ботинки черны, как гири.
Мы расстаёмся, Политехнический!
Нам жить недолго. Суть не в овациях,
Мы растворяемся в людских количествах
в твоих просторах, Политехнический.
Что ботинки черны как гири, а не тяжелы как гири — намёк на духовную, нефизическую тяжесть расставания с Политехническим музеем и его публикой. Более того, духовное единение с публикой доходит до того, что поэт «растворяется в людских количествах». Тут ещё то хорошо, что образ, с другой стороны, предельно реалистичен: один человек, будь он какой угодно великий поэт, непременно растворится в изобилии людей.
А «нам жить недолго» — отголосок суицидальных устремлений поэта, которому уже под тридцать, а своего места в советской стране он ещё так и не нашёл. Рассказывают, что не желавший вешаться поэт, повесившийся некрасиво выглядит, искал приобрести пистолет, и даже ездил за ним на Кавказ, но всё как-то обошлось… По пути высокочтимого им В. В. Маяковского А. А. Вознесенский не пошёл. И Слава тысячерукому Богу.
(14)
Невыносимо нам расставаться.
Я ненавидел тебя вначале.
Как ты расстреливал меня молчанием!
Я шёл как смертник в притихшем зале.
Политехнический, мы враждовали!
Дело всё-таки в признании поэта зрителем и читателем. И в начальной актёрской неумелости. Признание танцовщице или актёру, певцу или музыканту-инструменталисту жизненно необходимо. Без этого признания они не жизнеспособны, ибо в этом признании — завершение круга усилий их профессий. Поэту это менее необходимо, хотя и он может порой идти «как смертник в притихшем зале». Учёному-анахорету или, напротив, входящему в исследовательскую коллаборацию это нужно ещё меньше. Философ к признанию публики откровенно равнодушен, есть это признание или его нет.
(15)
Ах, как я сыпался! Как шла на помощь
записка искоркой электрической…
Политехнический, ты это помнишь?
Мы расстаёмся, Политехнический.
Продолжение развития образа диалога с Политехническим. Поэта в начальной поре его общения с публикой иногда выручала «помощь зала». Действительно, когда слова в горле застревают, более того — когда не знаешь что говорить, то есть и застревать нечему, тогда конкретный вопрос или просьба, в присланной записке выручали поэта. Самокритично. Самокритично и реалистично…
(16)
Ты на кого-то меня сменяешь,
но, понимаешь,
пообещай мне, не будь чудовищем,
забудь со стоющим!
Ты ворожи ему, храни разиню.
То, что в зале Политехнического музея будет и смена декораций, и смена действующих на сцене лиц, и смена публики в зале, — не вызывает сомнений, тем более, что в предыдущей реплике диалога поэт сказал «Мы расстаёмся, Политехнический». А тут поэт обращается к Политехническому, этому богу места, хранить начинающего публичные выступления поэта, не ломать ему судьбу, не быть чудовищем с ним.
Нам лишь непонятна строка «забудь со стоющим». Здесь нерелевантен смысл ни «стоять», ни «стоить»: ни «стоящим», ни «стоющим».
(17)
Политехнический — моя Россия! —
ты очень бережен и добр, как бог,
лишь Маяковского не уберёг…
Контрасты, присущие Политехническому: он может быть и чудовищем, и добрым, как бог. Это пределы. И потому Политехнический — символ России для поэта. Более того, осмелимся сказать, это — его вселенная.
(18)
Поэты падают,
дают финты
меж сплетен, патоки
и суеты,
но где б я ни был — в земле, на Ганге, —
ко мне прислушивается магически
гудящей раковиною гиганта
ухо
Политехнического!
Описывается повседневная жизнь поэта как поэта. Чего в этой жизни только нет! Но божественное всеведение, божественное всеслышание амфитеатра Политехнического с критической остротой слуха регулирует эту повседневность.
7. Только при предельно внимательном прочтении стихотворения, — буквально построчном и многократном, медленном и вдумчивом прочтении, — нам становится возможным воспринять все его сложные и замысловатые образы-впечатления. По смелости рифм, по откровенности речи А. А. Вознесенский — завидно-богатый наследник В. В. Маяковского. Это для нас несомненно.
2024.12.27.