Когда я умер, понял, что не выключил свет в туалете. И что отцу придётся платить за мёртвый свет. Потому что свет, который горит в пустоту, мертворождённый.
Я не говорю, что отец будет больше переживать из-за оставленного света, чем об огне, угасшем в так похожих на его глазах. Но платить ему придётся: мёртвые – это отдельная графа доходов государства. А платить отец не любит.
Для ясности – он меня не убивал. Технически.
Я сам расшиб висок о невозмутимую холодность ободка унитаза. Чистого и незаразного – за это в нашей семье можно не переживать. Сам же чуть раньше поскользнулся на луже крови. А до этого самолично, своей рукой, ударил себя по бедру любимым кухонным ножом. Не совсем чистым, но тоже незаразным. И, преследуемый своей извращённой удачей, рассёк артерию. А затем, вероятно, рассёк ещё раз, когда дернул нож обратно.
Сразу обговорю: это не случай роскомнадзора, это Darwin Awards moment. И вот доказательство: использовав нож слегка не по назначению, я на полном серьёзе собирался вернуть его в гнездо на подставке. Довольно глупо. Куда его, перепачканного, в чистую подставку?
Так что да – всё сам. Но несчастными мы с отцом сделали друг друга вместе.
Когда ты комик, а отец думает, что ты шутишь, что шутить для тебя не шутки, когда он не смеётся, а плюётся ядовито «стажем» и «пенсией», надо расставаться. Затыкать уши или давить мертворождённую улыбочку в ответ совсем не выход.
И я знал это, знал! Я знал это!
Но город держит. Знакомая сцена держит. Страх... Страх тоже не отпускает.
Отцовский страх въелся в меня. Перекочевал с пасующими генами по доминантному типу. Я сейчас не строю жертву – это факт. Как и то, что жертва строила меня. Не нравится колледж? Терпи – жертвам воздастся. Гниёшь на заводе? Не воняй – жертвы невинны.
А вот смех... Где и от кого я подхватил эту заразу? Один к одному, что отец просто поскупился на вакцины для малыша. Так что мне повезло, что смех, а не полиомиелит.
Я никогда не был душой компании, не был и весельчаком. Но вот урок литературы, я отвечаю что-то по «Преступлению и наказанию». Класс смеётся, потому что меня понесло.
– Как вам такая идея? Что, если Раскольников, который, напомню, был голодный студент, заглянул к старушке не за деньгами, а всего лишь за рецептом каши из топора? Но старуха сказала, что и топор у него не тот и рецепт только через её труп. Вот каша и не сварилась, – говорю я.
– Знаете, почему все внуки ненавидят Раскольникова? – спрашиваю, пока училка в ступоре. – Потому что он, дурак, убил чужую бабушку, так ещё и без завещания – ноль профита.
И кричу ещё, уже убегая от неё:
– А что за дела с названием? Как-то неоправданно всю ту муру, что занимает почти целую книгу, обозначать крохотным союзом «и». Нет?
Возможно, тогда отец и невзлюбил моих комедийных бесов. Потому что в школе ему сказали, что никакой я не Смышкин Антон и даже не Смешкин, как прозвали меня ребята, а просто идиот.
В колледже был КВН. Отцу я говорил, что только на подхвате. Но я и не выступал на сцене. Писал. Сколько ни звали играть, трусил, отказывался. Не я так-то, а пасующие гены вперёд меня. Очень скоро звать и перестали. На сцену я выходил только в разминку и биатлон.
Вопрос: Сколько электриков нужно, чтобы поменять лампочку в подъезде?
Ответ 1: Давайте будем честны: нисколько. А что, уже все скинулись? На лампочку. Куда же вы, граждане? Куда, по тёмным углам?
Ответ 2 (для себя): Очевидно, что один. Но с бессонницей и выгоранием. В группе поддержки он находит перегоревшую лампочку с МАРЛ, миллиамперным расстройством лучности. Она идеально подходит к его фонарям под глазами, и он ласково зовёт её Марлапочкой. Принимает её в Клуб побитых током, где она избавляется от лишнего напряжения и меняется, загораясь новым светом.
Кстати, о свете. Лампочка всё горит, а отца всё нет. Дождусь ли?
И вообще, станут ли меня забирать? Понятно, не в рай, там из комиков, разумеется, только Райкин. Но на прожарку-то Чебаткова в очередь позовут? Или кровь, что просочилась уже между кафельных плит, навечно приковала меня к этому месту? И буду я сортирным призраком с сортирным юмором для пердящей публики.
Приведения. Вот у кого, бесспорно, отменный материал для комедии наблюдений.
Я не хотел себя убивать. Я имею в виду – конкретно сегодня. А так – много раз. Но хотеть не значит пробовать. Это значит – до смерти бояться выбрать жизнь. Свою, для себя.
Я хотел умереть, чтобы не чувствовать себя мёртвым. Тот, кем я видел себя, в зеркале не отражался. Тот, кем меня видел отец, отражался заводным апельсином. Это было настолько раздирающе и нервно, что у меня развилась аллергия на цитрусовые и болезненная тяга биться лбом об зеркала.
А потом… Потом я поднялся на сцену. Оказывается, там всё это время меня ждал микрофон. Вообще, это я сам, конечно, так решил, мол, ждал. Он не был моим другом и понятия не имел, что лучше и правильнее для меня в этой жизни. Одно это делало его приятней большинства знакомых. Я пожал ему… хвост. И больше не был один.
«Иногда я спрашиваю кого-нибудь, ну, знаете, в компании, когда становится скучно и все начинают обсуждать погоду или... погоду же, но только год назад. Я спрашиваю кого-нибудь: «Вы любите своего отца?» И на ответ «да» говорю: «Соболезную, когда он умер?» И добавляю: «Погода, конечно, мёртвому позавидуешь».
Однажды я решил пошутить на кассе супермаркета и на стандартный вопрос, нужен ли мне пакет, ответил: «Не помешает, чувствую проблююсь сегодня с ваших скидок». Кассирша невозмутимо пробила мне йогурт, посмотрела на него со всех сторон и сказала: «Возьмите два пакета». Уже уходя, я извинился за неудачную шутку. Она съязвила: «Попробуйте ещё раз – может, получится». И даже в этих словах было больше поддержки, чем во всём, что когда-либо говорил отец.
В наших отношениях с ним было мало тепла. И всё оно в основном доставалось моей заднице. Это я о ремне, а не о том, о чём вы подумали, грязные извращенцы».
Так я начал. Ноги не держали. Микрофон в руках дрожал. Голос вещал из глубин желудка.
Продолжил так:
«Мой отец постоянно читает газеты. И забивает ими ящики шкафа. Потом собирает всё и сдаёт макулатуру. На вырученные деньги оформляет новую подписку на газету. Он называет это вечным двигателем. «Сколько умников тыщу лет не могут его изобрести, а твой папка уже пятнадцать лет как всё придумал», – неизменно хвалится он.
Отец часто мне повторяет: «Беда с тобой». Всякий раз, когда узнает, что у меня завелось вредное собственное мнение. Когда я в ответ говорю, мол, беда не приходит одна, ворчит: «Хоть бы раз она пришла не одна, а с девчонкой, невесткой. Я в твои годы твоими братьями как из пулемёта лупил».
Однажды в детстве отцу рассказали басню «Стрекоза и муравей». Но он почему-то решил, что это страшилка. И каждый раз, когда я возвращаюсь из кино после фильмов ужасов, он спрашивает: «Стрекоза была? Доплясалась, глупая?»
А закончил следующим:
«Мой отец постоянно экономит. Ночью, даже сквозь сон, по одному звуку может определить, какой напор воды у тебя в душе. Самая бесполезная суперсила, казалось бы. Так я считал, пока не остался стоять в ванне – голый, наполовину грязный, наполовину в мыле, даже Бэтмен будет в такой ситуации абсолютно бессильным.
Одни и те же ботинки со времён выпускного, одни и те же брюки со дня свадьбы. Классическая картина. Мой отец пошёл дальше. Всем же известно, что кожа человека полностью обновляется месяца за два? «На кой мне новая, я ещё эту не доносил», – ответил отец регенерации. И хлопнул забралом шлема, которого он не износил ещё с прошлой жизни».
Не скажу, что многим понравилось. Несмотря на мои соболезнования в самом начале. Важнее, что понравилось мне.
Опустошение. Вот что я ощутил. Освобождение от желчи. Я спустился со сцены и вознесся в безмятежность космоса. Сияли звезды, натурально – от волнения.
Вот и всё. Я стал выступать. И к смерти больше не обращался. Зачем умирать, если есть ещё не проверенная шутка о покупателе в аптеке? Зачем умирать, если есть бит про «зачем умирать»?
Самое время, кстати, для него. Шутки про смерть актуальней, чем сейчас, не будут.
Я нарезал бутерброды в дорогу. Решился поездом в столицу, гип-гип, ура! Отсёк кругляшок «Докторской» любимым кухонным ножом, когда зазвонил телефон. Это был сосед по даче.
Точно, дача. Удивительно, что именно это я забыл: отец сегодня на даче, а пашет он там, пока солнце не сядет. Ну, значит, будет нехилая сумма за электричество. Если не придут вдруг два электрика. Или один, но диэлектрик.
– Я тебя не понимаю. Зачем это? Несерьезно всё. На что жить собираешься? И вообще, время идёт. Быстро пройдёт, а у тебя ни гроша, – говорил отец.
– Нормально же на заводе работал. Все хвалили. А зарплата! Нам в своё время столько не платили… И стаж идёт, и на пенсию взносы… – бурчал отец.
– Лучше бы женился. Не мальчик уже, а всё мечты. И в кого такой? Серьёзней надо быть. Жизнь не хи-хи, ха-ха. Думать надо наперёд. Летом к зиме готовятся, знаешь? – нудел отец.
– И чего тебе здесь не живётся? Вон живут люди, радуются. Столица… Кто тебя там ждёт? Там таких, как ты… шутников… Стоят потом в переходах. А если со мной что? Тьфу-тьфу, не дай бог, – пугал отец.
В эту неделю, как узнал о моём переезде, вообще распоясался. Чересчур даже для него. Страх говорит за нас, как в кукле, которой сдавили тельце.
И вот звонит сосед и говорит, что отцу стало плохо, его увезли на «скорой».
«Серьёзно?! Вот так, значит?! С козырей пошёл, сволочь?» – разозлился я. Тут же испугался, застыдился того, что разозлился. И наказал – кулаком в бедро. На, сука, получай, плохой сын, эгоистичный, неблагодарный! Сэлфхарм дело привычное.
Вот только про нож-то забыл: как был он в руке, так и... оказался в бедре. Когда заметил, удивился. И расстроился от своей неловкости. Вспомнил звонок. Куда увезли? В какую больницу? И что вообще произошло?
Нечего сидеть! Вытащил нож и... растерялся. Во-первых, больно, во-вторых, кровь, в-третьих, много крови. Растерялся ещё больше. Ножик мешает, куда его? Конечно же, назад в гнездо на подставке. И я реально выцеливал кончиком в щёлочку. Всего пару секунд, правда, потом бросил.
Сперва аптечка, потом… Позвонить отцу.
Сделал пару шагов, понял – аптечка далеко. Разволновался, запаниковал. Вдруг умру?! Ха-ха.
Рядом туалет. Вспомнил отцовскую заначку. Значит, водка – есть! Бумажные полотенца – есть! Годятся для стерильности ободка – подойдут и для ножевого ранения.
Потянулся за водкой в шкафчик сверху. Никак, но всё пытался. И думал: «Зачем? Время же, время!» Голова закружилась. Шаг назад.
И висок хрустит о фаянс унитаза.
Если не рассказывать, что я умер, то выйдет неплохой материал в формате «сторителлинг». Убойный материал. Или убитый. Ни разу не рассказал, считай, что убил.
Почему я всё ещё здесь? Почему мне не страшно? Почему я вообще несу этот бред? Что дальше? Что, мне спустить воду в унитаз, чтобы меня наконец смыло и унесло? Погасить лампочку? Или её свет и есть тот самый?
– Антон!
Наконец-то. За мной. Неужели к Райкину?
– Антон! Ты представляешь, меня укусила какая-то жужжалка, и пошла аллергия! Я думаю, это стрекоза, тварь!
Упс…
– Ты же ещё не уехал, сынок?
А свет-то всё горит. Точно разозлится.
Автор: Женя Матвеев
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ