ЛОР-отделение стационара больше походило на оживленный молодежный лагерь, чем на медицинское учреждение. Здесь собрались ребята в возрасте от четырнадцати до двадцати лет — все они были страстными поклонниками коньков, лыж, саней и прочих зимних радостей. Мода того времени поражала своей смелостью: ультранизкие джинсы, короткие куртки-бомберы, которые оставляли половину спины открытой для свежего ветра, а шапки и шарфы казались пережитком прошлого. Молодые люди мчались по заснеженным склонам и ледяным трассам, их волосы свободно развевались на ветру, лица пылали румянцем, а дыхание вырывалось клубами пара, словно у загнанного скакуна. Это был настоящий восторг! Но вскоре после этого у многих поднималась температура, начинались головные боли, заложенность носа, боль в горле...
В четырехместной палате вместе со мной жили сестры-близнецы Аня и Аля. Они были так похожи друг на друга, что отличить одну от другой было практически невозможно, разве что по характеру болезни. После веселых игр в снегу Аня простудила свои маленькие ушки, заработав острый отит и частично потеряв слух. Але пришлось пережить удаление миндалин, поэтому ей строго-настрого запретили разговаривать.
— Алка, где моя косметичка? — громким голосом вопрошала глухая Аня, тщетно пытаясь докричаться до сестры.
Она размахивала руками, пытаясь объяснить Але, что совершенно не понимает её. Аля, в свою очередь, чувствовала себя бессильной:
— Черт возьми! Это какой-то немой фильм! Возьми бумагу и напиши, где искать!
Регине пятнадцать лет, и её длинные светлые волосы украшают зелёные и синие дреды, словно нити морской волны, переплетающиеся с солнечными лучами. В правой ноздре сверкает тонкое кольцо, а над левой бровью красуется миниатюрное сердечко, напоминающее о вечных мечтах юности. Её образ был загадочным, как будто она прибыла к нам из другого мира.
— Тётя Таня, можно мне взять твою тоналку и румяна? — тихо спросила Регина, присаживаясь рядом со мной на кровать. — Я уже просила маму, но она почему-то отказала...
Я едва смогла выдавить ответ сквозь боль, которая пульсировала в моей голове, делая каждое движение невыносимым:
— Зачем они тебе?
— Сегодня мы идём на процедуры... — сказала Регина, пытаясь скрыть волнение под маской равнодушия.
— Ты ведь снова будешь плакать, когда тебе проколют нос, и вся эта косметика размажется по лицу! — предостерегающе заметила я.
Регина задумчиво вздохнула:
— Да, наверное... Но ведь до этого ещё нужно пройти через коридор, где все будут ждать...
Эти слова напомнили мне о том, что у двери процедурной комнаты обычно собираются мальчишки из соседней палаты. Среди них — тот самый красивый боксер, о котором мечтали многие девочки. Он попал сюда не случайно; недавно женившись, он решил исправить свою сломанную перегородку носа, чтобы избавить молодую жену от мучений, вызванных его громким храпом. Этот смелый шаг должен был спасти их брак.
Пока мои соседки усердно наносили макияж, стараясь выглядеть идеально перед процедурой, я закрыла глаза, погружаясь в свои мысли.
Ах, как неумолимо время бежит, оставляя за собой следы прожитых лет... В моем зрелом возрасте, когда уже близка вершина учёной карьеры, столь нелепо оказаться в плену недомогания! Ведь совсем не хочется укутываться в тяжёлые одежды, будто защищаясь от зимнего ветра. Хочется, чтобы каждый взгляд скользил по лёгким, воздушным тканям, подчёркивающим красоту и женственность. Ну и пусть прохладно на улице, ведь несколько чихов и сморкание — это сущие пустяки! Нужно лишь капнуть в нос волшебные капли, и всё будет хорошо...
Но вскоре случилось нечто странное. Моя голова стала напоминать раскалённую печь, где жаркая лава медленно расползается по каждой клеточке. Наклонившись, ощущала резкий порыв головокружения, а выпрямившись, едва удерживалась на ногах, чувствуя, как мир вокруг начинает кружиться. Яркие солнечные лучи казались острыми ножами, пронзающими мои глаза. Я пряталась в тени, становясь похожей на того самого вампира из фильмов ужасов, вечно угрюмого и раздражительного.
Однажды, случайно натолкнувшись на фильм «Достучаться до небес», я увидела себя в главных героях. Они тоже страдали от мучительных болей. Тогда я бросила все дела и помчалась в частную клинику, решив сделать МРТ. Врачи были шокированы моим заявлением о возможной опухоли мозга и оставшихся неделях жизни.
— Да, с вашей головой действительно есть проблемы, — сказал врач, изучая результаты обследования. — Но они не связаны с тем, чем мы занимаемся. Вам нужно обратиться к ЛОР-специалисту.
Когда я пришла в поликлинику, молодая блондинка-докторша даже всплеснула руками:
— Это гайморит! А может быть, синусит! Как вы вообще ещё ходите?! Немедленно ложитесь в больницу!
Увы, я решительно отвергла предложение лечь в стационар. Какая больница? Через неделю съемки, и наконец-то главная роль! Но я всё-таки согласилась на уколы и физиопроцедуры.
Когда облегчение наконец пришло, она ощутила себя полностью выздоровевшей и устремилась создавать великие кинокартины. Но осенью всё вернулось снова, однако теперь было намного хуже. Пришлось сдаться и лечь в постель.
— Пансинусит. Запущенный. Как можно было довести себя до такого состояния? — сурово нахмурившись, произнесла заведующая ЛОР-отделением.
Эта женщина напоминала майора государственной безопасности и говорила со мной так, будто я была предателем родины, которому собирались вынести смертный приговор — расстрел.
— Решётчатая кость затемнена. Фронтит под вопросом. Планируете лечиться? Или хотите подождать, пока гной не прорвет мозговую оболочку, и тогда умрёте от менингита? Никаких разговоров! На операционный стол, будем сверлить.
К счастью, температура оставалась высокой, поэтому операцию пришлось отложить. Врачи решили сначала немного подлечить её, а потом уже решать, что делать дальше.
— Тётя Таня, вы спите? — потрясла её за плечо Регина. — Просыпайтесь. Пора идти в камеру пыток.
Процедурный кабинет в ЛОР-отделении носил среди его обитателей прозвище «пыточная» или «камера пыток». Это название было не случайным, а вполне заслуженным. Когда я впервые приблизилась к двери этого кабинета, меня встретил неожиданный шум – молодые голоса весело перекликались, звучал смех, а шутки и анекдоты о Штирлице летели в воздухе с такой лёгкостью, будто это был не медицинский кабинет, а уютная комната отдыха.
Медсестра вышла из процедурной, бережно поддерживая за плечи девушку. С лицом, ещё бледным от пережитого напряжения, она медленно опустилась на кушетку. Из её носа виднелись два пухлых тампона, пропитанных кровью, словно красные цветы, неуместные в этом месте.
— Мюллер сегодня что-то совсем взбесился, да? — с озорной улыбкой поинтересовался кудрявый мальчуган у дрожащей девочки. — Иголки под ногти загоняет?
Девочка лишь крепко зажмурила глаза и прижалась лбом к холодной стене, а затем, не говоря ни слова, подняла перед собой свой безымянный пальчик.
— Хватит уже дурака валять! — резко оборвала его старшая сестра. — Следующий!
— Я! Готов, группенфюрер! — выкрикнул тот самый шустрый весельчак, смело шагнувший внутрь кабинета. — Прощайте, товарищи-партизаны! Если не вернусь — считайте меня коммунистом... Ну, или пофигистом.
Теперь стало понятно, отчего эта детская толпа так отчаянно пытается скрыть страх за ширмой смеха. А я решила подождать до самого конца.
Процедурная комната была погружена в мягкий сумрак, нарушаемый лишь ярким светом настольных ламп, бликами играющим на металлических поверхностях медицинских инструментов и отражающимся в круглых зеркалах, закреплённых на лбах врачей. Где-то в углу раздавалось тихое, едва слышимое поскуливание, сопровождаемое приглушёнными всхлипами — видимо, там промывали воспалённые уши. Из соседней комнаты доносилось монотонное жужжание мотора, напоминающее звук дрели, проникающей сквозь бетонные стены. Однако это было не так — в действительности, они сверлили лобную кость.
С того места, где я сидела, был виден лишь краешек операционного стола, на котором беспокойно подрагивали чьи-то ноги. Сердце сжалось при мысли о том, какие мучения испытывал этот человек. Эта картина напомнила мне мрачные сцены из фильмов о гестапо.
Дрожа всем телом, я опустилась на стул рядом со столом. Передо мной стоял молодой ординатор, который выглядел ненамного старше своих пациентов. Его руки уверенно двигались, накручивая стерильные ватки на длинные металлические спицы. Затем он окунул их в прозрачный раствор и аккуратно вставил мне в ноздри.
— Что это такое? — спросила я, чувствуя лёгкое покалывание внутри носа.
— Обезболивающее, — ответил врач, даже не взглянув на меня. С любовью, как настоящий художник, он насадил длинную изогнутую иглу на шприц и приблизился ко мне.
— Погодите! Вы ведь должны сначала посмотреть мою историю болезни?
— Зачем? — удивлённо спросил он, будто его попросили сделать что-то совсем нелогичное.
Несмотря на то, что я бросила медицинский институт ещё на середине пути, некоторые знания всё-таки успели отложиться в моей памяти. Особенно те, что мы проходили на курсе военно-полевой хирургии, где нас учили, что хирургическое вмешательство оправдано только в самых критических ситуациях. Если жизнь пациента не находится под непосредственной угрозой, всегда есть возможность использовать менее радикальные методы лечения.
— Мне уже назначили курс антибиотиков внутримышечно, воспаление постепенно идёт на убыль. Нет никакой необходимости прокалывать пазухи. Можно ограничиться промыванием, дренажем, применением вакуума, а также физиотерапией, — объяснила я ему.
На лице молодого врача отразилось изумление, и он, потеряв равновесие, выпустил шприц из рук прямо в металлический лоток. В тот момент дверь перевязочной распахнулась, и оттуда вышла разгневанная заведующая отделением.
— Кто здесь решил поиграть в доктора?
Я могла бы продолжать часами рассуждать о нежных ворсинках эпителия, покрывающих внутреннюю поверхность носа, и о том, как даже малейшее повреждение этих хрупких структур может привести к образованию грубого рубца, который станет вечным напоминанием об ошибке. Но, заметив, что на лице нашей уважаемой заведующей проступает зловещий образ черной фуражки с мрачными символами смерти, я предпочла воздержаться от дальнейших комментариев.
— Подпишете тогда отказ от лечения! — ледяным голосом произнесла она.
— Нет, я не отказываюсь, — ответила я твердо. — Просто хочу получить адекватное лечение.
Заведующая едва сдержалась:
— Сестра, принесите раствор фурацилина! Промывайте ей нос... — вероятно, она собиралась добавить что-то вроде "чтобы запомнила", но передумала, бросив слова на полдороге. Она сердито удалилась в перевязочную, где снова взревела дрель, заставляя ноги несчастного пациента судорожно дергаться на столе.
Позже мы с тем самым пациентом, великаном с могучими плечами и огромными кулачищами, похожими на зрелые капустные вилки, долго сидели в коридоре, пытаясь прийти в себя после пережитого кошмара. На его широком лбу зияла глубокая рана, аккуратно обработанная зеленкой.
— Как вы вообще здесь оказались? — спросила я, глядя на этого богатырского человека.
Он тяжело вздохнул:
— Глупость. Работаю на стройке, ребята там часто выпивают немного, чтобы согреться. А я давно завязал с алкоголем, вот и... Может, стоило отказаться от этой процедуры?
Я лишь пожала плечами — кто знает, возможно, врачи действительно лучше понимают, что нужно делать.
Регинка, русалочка с искрящимися глазами, следовала за мной по пятам, словно маленькая тень, и твердила с непоколебимой решимостью:
— Чтоб я еще когда-нибудь вышла на улицу без шапки! Никогда!
Я посмотрела на нее с улыбкой, зная, что её пылкие обещания могут растаять при первом же дуновении зимнего ветра.
— Передай маме, чтобы она подарочек принесла тому ординатору Мюллеру, — предложила я ей. — Тогда перед проколом он обязательно сделает тебе блокаду. И боли совсем не почувствуешь.
Глаза Регины загорелись восхищением.
— О, тетя Таня, какая же вы умная! — выдохнула она. — Когда вырасту, хочу быть такой же крутой, как вы. А как мы будем отмечать Новый Год? Что придумаете на этот раз? Может, снова ночью пойдем мальчиков зубной пастой мазать?
Ее смех был легким, как снежинка, парящая в воздухе.
Перед самым Новым годом меня выписали, и я отправилась домой, в Новосибирск. Приехав, первым делом позвонила своему старому другу Роману, который уже успел стать доцентом и возглавить местное ЛОР-отделение. Я пожаловалась ему на своих врачей и мучительно размышляла вслух, не совершила ли ошибку, отказавшись от операции.
Роман покачал головой, глядя куда-то вдаль, будто вспоминал нечто важное.
— Сейчас везде такие дела творятся, будь то кардиология или гинекология… Приходят планы, которые нужно выполнять любой ценой. Просто абсурд! — вздохнул он. — А эти ежедневные проколы... Парень, видимо, просто тренировал руку.
Когда Роман внимательно изучил мои рентгеновские снимки, он предложил:
— Давай-ка я сам тебя проколю и разом откачаю все, что там осталось.
Я задумчиво кивнула, но добавила:
— Только сделай обезболивание так, чтобы если вдруг случайно отрежет нос, я ничего не почувствовала.
В тот момент, когда игла проникла сквозь тонкий слой внутреннего хряща, раздался едва уловимый хруст, напоминающий звук разрывающейся тугой резиновой ленты. Отвратительное ощущение, хотя боли не было. Однако страх начал медленно подкрадываться ко мне, когда я взглянула в лоток, переполненный чем-то непонятным. Всё это обитало внутри моего несчастного носа!
Роман бережно помог мне устроиться на диване в ординаторской, затем открыл шкафчик и извлек оттуда бутылку коньяка. Он аккуратно разлил напиток по двум рюмкам, предлагая выпить немного для снятия стресса.
— Поздравляю тебя с обретением нового "любимого" хронического заболевания, — сказал он с лёгкой улыбкой.
— А как же теперь жить с этим? — голос мой дрогнул, и слёзы уже готовы были хлынуть из глаз.
— Да нормально, не переживай. Я ведь тоже с институтских времён страдаю от язвы желудка. И ничего, жив-здоров, — Роман мягко провёл рукой по своему животу, словно успокаивая старый недуг. — Ну ладно, расскажи-ка лучше, как дела в Москве?
Прошло уже десять лет... И вот я здесь, продолжаю жить. Возможно, каждому из нас судьба преподносит свой особый крест, который мы несем годами, привыкая к его тяжести, словно к верному спутнику жизни. Мы знаем его до мельчайших подробностей: избегаем тяжелых нагрузок, прячемся от знойного солнца, следим за диетой. В моем случае — это теплую одежду надевать до самой середины весны, держаться подальше от ледяных потоков кондиционера, забыть про напитки со льдом, практиковать дыхательные упражнения и возносить молитвы за здоровье в храме. И тогда все будет хорошо!
Утро. Небо затянуто тучами, ветер рвет волосы, а мелкий дождик шуршит по асфальту. На платформе среди редких пассажиров мальчишка громким голосом кричит в телефонную трубку:
— Мам, всё нормалёк! Шапку-то я взял, да! Надел её, мам!
Но шапка сиротливо выглядывает из кармана его куртки. Я бесшумно приближаюсь сзади, наклоняюсь и шиплю в трубку:
— Врёт он! Взял, но не надел!
Паренек вздрагивает и резко отшатывается. Моя улыбка становится похожей на оскал волчицы:
— Ты знаешь, что такое гайморит? Когда простуживаешься, сопли текут рекой, а потом тебя проколют кривыми ржавыми иглами прямо в нос. Боль невыносима! Кровь брызжет фонтаном!
Маленький трусишка, позабывший обо всем на свете, судорожно натягивает шапку почти до самых глаз.
Я удовлетворенно улыбаюсь. Мой план сработал идеально!