Ликвидируя последствия сильного урагана в своем саду, герой повести находит в яме под вывороченным с корнями деревом небольшую, тщательно упакованную в кожаную ткань, металлическую коробочку, в которой находятся спилы от бочонков лото с цифрами. Заинтересовавшись, кто, когда и зачем мог зарыть в этом месте такой странный клад, он в конце концов обнаруживает дневник горного инженера Бобера, жившего и работавшего в этих местах больше века назад. (см. фрагменты "УРАГАН.НАХОДКА"; "УРАГАН. НОЧНАЯ ПРОГУЛКА", "УРАГАН. ВОСПОМИНАНИЯ О РОЖДЕСТВЕ" и "УРАГАН. ДЕЛО ИМПЕРСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ") Последние страницы дневника относятся к лету 1914 года, когда Первая мировая война уже почти на пороге, но именно в них, похоже, и кроется разгадка таинственной находки.
"04-24-14. ... проездом в Аахен, где они несколько недель собирались пробыть на водах.
Хм! Я перевернул лист; его оборотная сторона была заполнена до самого конца, а к самому низу даже приклеена и загнута назад еще четвертушка, мелко-мелко исписанная с обеих сторон, но даты ни там, ни там не стояло. Да и на этой странице она была еле втиснута между первой, неловко начинающейся в середине предложения, строчкой и верхним обрезом листа. Бобер, стало быть, в какой-то момент все же проводил частичную редакцию дневника; его жертвой и стали предыдущая и последующая страницы, чем-то не устроившие автора, который затем переписал часть текста на подклеенный листок и снабдил единственную оставшуюся нужной датой, а дополнить первую фразу забыл. Ну, ничего не поделаешь - придется так разбираться, кто там проездом в Аахен на тамошние воды.
Ну, в добрый час, в добрый час, да к тому же еще и едва ли не последний, хотя что толку сейчас об этом думать! Вестниками провидения стали на этот раз двое девятилетних близнецов, Александр и Дмитрий, похожих друг на друга до оторопи. Вот, надо же, запомнили, стало быть, мои Noёl Бог знает какой давности и теперь по дороге все буравили и буравили родителей: вынь да положь им Бобровую хатку! Похоже, что они и в самом деле загодя нарисовали себе некое полуподводное жилище на плотине у заброшенного лесного озера и никак не хотели поддаваться на резоны взрослых, что, мол, дядя Боб живет во вполне нормальном доме, с виду пусть и неказистом, но внутри обставленном и оборудованном никак не хуже их петербургского. И добились-таки своего, хотя и крюк-то никакой особо давать не надо было: все равно ведь через Ганновер и Кёльн ехали, а Дортмунд как раз по пути. Парк с огромными пихтами их, естественно, вдохновил, а дом, столь же естественно, разочаровал, так что пришлось в качестве компенсации поселить их вместе с домашним каникулярным учителем в отдельном флигеле у большого пруда, а уж родители со своими людьми у меня разместились.
Пробыли они пять дней: как раз хватило и со мной вдосталь наговориться, и другую компанию, в Аахене, долго не заставлять ждать, и самим на заскучать в моем-то захолустье. Впрочем, у родителей как раз тут, в Дортмунде, какие-то знакомые нашлись, с которыми они в долгой философической переписке состояли, - вот заодно и визиты нанесли. Ну, а ребятишки в это время на мне оставались.
Ну-с, и чем прикажете развлекать в нашей глуши двух мальчиков такого возраста, милых, умных, но крайне скептически настроенных, которые уже, небось, пол Европы повидали и всяких замков да романтических берегов рек до отвала насмотрелись. В первое же утро я нахожу их с презрительно надутыми губами: во-первых, сторожка их, видите ли, расположена слишком близко к господскому дому, отчего самостоятельностью и не пахнет; во-вторых, пихтовая аллея оказывается вовсе не такая уж дикая, как представлялось вчера вечером; в-третьих, ни бобрами, ни прочими дикими и кровожадными зверями в округе не пахнет. И вообще, пруд этот - чудный, между прочим, "поленовский", окаймленный пышной сиренью - есть просто-напросто мелкая лужа, недостойная даже упоминания рядом с нею имени капитана Немо, про которого им воспитатель как раз по дороге сюда рассказывал.
"Не рано ли про капитана Немо - Жюль Верн, поди, не для девятилетних гимназистов писал?" - думаю я и говорю так спокойно:
- Да, господа, путешествие под воду я вам предложить, увы, никак не могу, а вот под землю - да, хотел было...
- Как под землю? - спросили хором близнецы. - Глубоко?
- Да нет, ерунда, саженей 200, не больше, - немного приврал я. - Есть о чем говорить, право слово! Но если капитан Немо против, то и я, пожалуй, тоже не буду настаивать!
Повернулся и пошел себе, а мальчики за мной вприпрыжку.
- Дядя Боб, дядя Боб, да мы про капитана Немо только вчера услышали, и вообще он нам не очень! А оно большое, это подземелье? А кто там живет? А туда лифт есть или пешком надо?
Вот за завтраком все родителям и преподнес. Сестра - молодец: побледнела, губу закусила и на мужа смотрит. А тот пыхнул сигарой и плечами пожал: а почему бы и нет, в самом деле, не довольно ли все одними книжками обходиться; да, собственно, и он тоже с удовольствием! Вот и славно, и назавтра повез я их всех в "подземелье": не в рабочую, конечно, штольню, упаси Бог, а в вентиляционную шахту, которую я сам же прокладывал, оборудовал и обустраивал - да так, что не хуже, чем в музее вышло! Все слои матушки-Земли, как в геологическом атласе, а иногда даже окаменелости попадаются.
- Вот, - говорю, - эти спирали и звездочки как раз то, что капитан Немо на дне океана видеть мог бы, кабы 300 миллионов лет назад жил!
В общем, как важно заметил вечером за обедом зять, это было самое настоящее погружение с головой в историю и к тому же весьма наглядное и совершенно безопасное. Близнецы немедленно и в один голос заявили о своем желании тоже погрузиться с головой в историю, причем будущую; прямо за столом выслушали нравоучительную лекцию своего наставника о необходимости следовать передовым историческим идеям и брать примеры... э-э-э.. с примеров хороших, а с плохих, напротив того, не брать вообще ничего; смерили его презрительными взглядами (вот молодцы!) и к теме на людях больше не возвращались, но в последний перед отъездом вечер пришло с этой же идеей уже ко мне.
Вот уж, воистину, нашли же к кому! Но у них, оказывается, уже и решение было заготовлено: написать по письму, запечатать как следует и спустить в шахту - пусть их через миллион лет найдут! Меня точно молния прошила: в жизни своей никогда до того не встречал такого точного соответствия поговорке про "уста младенцев" и "истину". Да, думаю, вот как все легко и просто может выглядеть, ежели само Провидение в дела насущные вмешивается!
Ну, от шахты-то я, конечно, отсоветовал: там, говорю, не через миллион лет, а много, ежели через неделю ваши посылки в будущее найдут. Да и зачем вам миллион - давайте на паре сотен для начала сойдемся! Вон, пихтовая аллея - она вполне многообещающей в этом смысле выглядит. Деревья даром что большие, но ведь, по-настоящему, еще совсем молодые и несколько веков вполне простоять смогут. А зарыть и тут довольно глубоко можно, да к тому же еще и проверять при случае, нашел кто ваши письма или нет.
- А коли найдут?
- Ну, что за беда: новое письмо положить можно будет; еще и интереснее, кстати: вроде переписки через года получится! Как вам такая идея?
- О-о-о, мы подумаем, - говорят.
Ну-с, походили, подумали и через целых полчаса снова прибегают: согласны, согласны!
- Вот и отлично! Вы ступайте пока и письма пишите, а я пока три коробочки подготовлю.
- Три? Почем три? Вы, дядя Боб, разве тоже?
- Ну, - говорю, куда же я без вас, раз уж мы и в шахту вместе спускались. Бегите, пишите свои послания, да и мне свое надо подготовить. Да спать пораньше ложитесь, а то мы завтра совсем рано-ранешенько на почту пойдем!
И вот, наутро, чем свет, зарыли мы наши клады: три, с виду совершенно одинаковые и даже упакованные на один и тот же манер коробочки. Мальчишки - те все взад-вперед по аллее бегали, никак деревья подходящие не могли выбрать, а мне и искать ничего не надо было: я сразу самую дальнюю пихту слева наметил, под которой как-то зимней лунной ночью осколок рождественской игрушки нашел.
Дети были уверены, что выскользнули из своего флигеля не замеченными, и, расходясь, мы пообещали друг другу и впредь держать нашу затею в тайне от всех. Однако, уж за завтраком близнецы, то и дело шушукаясь, стали бросать на меня подозрительные взгляды. Тут, понятно дело, обсуждался серьезнейший вопрос: можно ли вполне доверять мне и не следует ли взять с меня дополнительно еще какую-то особо страшную клятву, которая бы связала меня по рукам и ногам в возможных попытках сунуть нос в содержимое чужих коробочек после их отъезда? Я с интересом наблюдал эти колебания, никак не вмешиваясь и предоставляя им самим решать, как быть. И - браво, браво! - как и заведено между взрослыми мужчинами, спаянными одним общим делом, не стали они требовать от меня дополнительного честного слова.
Только когда уже совсем прощаться стали, они отвели меня на минуту в сторонку и очень попросили, уж, пожалуйста, пожалуйста, проследить, дабы их послания в будущее покамест кому-нибудь недостойному в руки не попали.
- О, вот это с превеликим удовольствием и превеликим усердием - насколько сил хватит! - заверил их я, а сам подумал: "А надолго их хватит-то, ежели на дворе уже июнь?"
А, с другой стороны, куда я теперь денусь, коли я таким замечательным ребятам слово дал? Воленс-ноленс, придется соответствовать, так что, глядишь, все еще и обойдется - знать бы вот только, когда!"
Черт возьми! Я отложил прочитанный лист и криво усмехнулся. Черт возьми, чтение дневника господина инженера Бобера положительно превращалось в некое подобие передачи "Спрашивайте - отвечаем": какой вопрос, какая мысль ни возникали бы у меня теперь, ответы на них я немедленно находил в рукописи, причем особую пикантность всему происходящему сообщало то, что ответы, достаточно четкие и недвусмысленные, были старше вопросов лет эдак на сто с небольшим, но следовали за ними почти незамедлительно, будто я пользовался услугами какой-то поисковой машины с совершенно фантастическими возможностями.
Но даже она наверняка не могла бы с уверенностью подсказать мне, прочитал бы я сейчас историю рождения моего клада, если за десять минут до того не подумал бы, что вот, мол, самое время узнать ее наконец-то. Причинно-следственное рондо возвращалось ко мне своим очередным витком, стянутым с предыдущими в крепчайший узел, распутать который мне по-прежнему было не под силу.
Да что там, я не мог даже сообразить, что конкретно означает авторство Бобера в "рождении" коробочки. Мы с Ханнесом, ошибаясь в мелочах каждый на свой лад, верно определили основной исходный мотив ее появления на свет: игры взрослых с детьми. Но оба на этом и остановились, а теперь оказывалось, что, начавшись полушутливой-полусерьезной возней с племянниками, вся затея с кладом неожиданно приобрела для Бобера совершенно необыкновенный, прямо-таки сакральный характер, причем произошло это почти мгновенно, в ходе одного только разговора с мальчиками. Даже если учесть, что в дневнике инженер для краткости опустил некоторые детали, я был уверен в принципиально верной последовательности описанных событий - уж слишком плотно там все сцеплялось друг с другом, и трудно было допустить наличие каких-то существенных временных или логических недоговоренностей или пустот. Tакая сверхбыстрая реакция Бобера в переданном им разговоре с близнецами явно могла объясняться только тем, что он еще до приезда родственников долго и безуспешно пытался то ли найти выход из некоего серьезного жизненного тупика, в который он угодил нежданно-негаданно, то ли справиться с тяжелой задачей, никак не дававшей ему покоя. Возможно также, что и то и другое было тесно связано между собой, но в обоих случаях удовлетворительного решения инженер отыскать не мог.
Какого рода были эти проблемы, я из уже прочитанного заключить не мог, да, собственно, Бобер довольно последовательно позаботился об этом, изъяв из июньской записи несколько страниц, которые в первоначальном варианте наверняка проливали хоть какой-то свет на его затруднения.
Поскольку намеки на приближающуюся военную грозу были там и сям разбросаны в записях всего 1914 года и даже в данной, июньской, и Боберовой цензуре не подверглись, то вряд ли причиной бесплодных и тягостных раздумий инженера была именно грядущая военная катастрофа как таковая. Никакая игра с племянниками, будь то с глубинным смыслом или без него, не могла бы, конечно, решающим образом отвлечь Бобера от этого нависшего над всем миром гигантского Дамоклова меча. Очень возможно, впрочем, что война каким-то образом выступала в качестве тяжелого отягчающего фактора, загоняя, например, инженера в тяжелый цейтнот, не дававший ему обычным, проверенным образом обстоятельно и методично решать обступившие его со всех сторон проблемы. Но, опять же, какие?
Чувствовал ли Бобер себя одиноким, будто годами живущий на почти заброшенном полустанке стрелочник? Или эта его хроническая неприкаянность - что бы там ее ни вызывалo и кто бы ни был в этом виноват - пустила уже многочисленные метастазы в его сознании, и он видел проблемы буквально на пустом месте? А, может быть, если Ханнес был хоть чуточку прав в своей оценке подлинных способностей господина инженера-мелиоратора, тот просто-напросто смертельно устал постоянно высовываться из окна несущегося на всех парах поезда - неважно уж, как это у него происходило практически - и предупреждать, устранять, сглаживать, нейтрализовывать, а потом снова и снова предупреждать, исправлять и так год за годом, отчего, как у любой крышы, возникли в нем усталостные трещины и перенапряжения?
Бог весть, Бог весть! Но посреди этого явного душевного раздрая Бобер вдруг получает подсказку, немедленно позволяющую ему наконец-то сдвинуться с мертвой точки, и такую неожиданную и верную, что он несколько раз пишет о Провидении и цитирует Библию, а на следующее утро коробочка с кругляшками уже благополучно зарыта под моей пихтой. Разумеется, это было прямым следствием озарения, снизошедшего на Бобера во время разговора с близнецами, и почти наверняка вызванного словами мальчиков о посылке в будущее - все остальное в нем, по крайней мере, в изложении самого инженера, выглядело абсолютно тривиальным и никак не судьбоносным.
Да, правду говоря, и сама идея близнецов тоже. Даже если отвлечься от основного, идейного предназначения кладов, сколько по всему миру от века зарывалось, закладывалось в фундаменты и замуровывалось в стены всяких там коробочек, капсул и сосудов и, как правило, всегда с одной и той же целью: оставить послание потомкам. Что же тут особенного, и какая именно деталь этого нехитрого плана так поразила Бобера, что в его последнем, оставшемся в рукописи, предложении этой июньской записи снова звучит осторожная надежда? Содержимое ли коробочки, которое, надо думать, ему тем же вечером в два счета изготовили в мастерской Цоллерна из подручного материала? Или выбор пихты - единственной, кстати, которой суждено было дожить до моего времени и клад до поры до времени сохранять? А, может быть, решающее значение имело то, что коробочек, причем абсолютно одинаковых, было три, и две из них принадлежали девятилетним близнецам-гимназистам?
Я еще раз быстро пробежал последние две с половиной странички и вздохнул: "Вот уж, воистину: "другому, как понять тебя?"" Именно эти слова Тютчева, кажется, совершенно уверили Ханнеса в моих способностях, в которых я по-прежнему крайне сомневался. Теперь они подвергались довольно серьезному испытанию, а все, на что их пока хватало, было, по сути, лишь повторение на разные лады все того же "другому как понять тебя?". Да уж, воистину, как: ежели ты - другой, и читаешь рукопись другого!
Вот, подумал я, задали тебе вопрос, и не крути, не юли, а отвечай без запинки! Однако же, ничего путного я сказать не мог, а вместо ответа вдруг вспомнил, как когда-то, давным-давно, учась в том же, что и Бобер, и теперь лишь называвшемся по-иному институте, готовился я экзаменам и делал это всегда один и на особый лад, наверное, вообще вряд ли кому другому подходивший.
Ни учебников, ни методичек я напрочь не признавал. Поначалу, на первом курсе еще, помню, иногда один и тот же абзац по пять раз перечитывал - и ни понять, ни запомнить, хоть плачь, хоть смейся: строчки какими-то мертвыми казались. А со своими родными каракулями - я ведь лекции очень подробно записывать пытался, почти полностью, - так сокращать кое-где слова приходилось и значки особые вводить, как в стенографии, - мне все легко и ясно казалось, a в памяти моментально все занятия полностью всплывали: что на доске писалось и объяснялось, какие каверзные вопросы задавали, и на что особое внимание обращали; словом, так вот постепенно я целый семестр заново и прорабатывал. Пару раз я ради интереса чужие конспекты в руки брал; а-а-а, вот ничего подобного - та же история, что и с учебниками, если не хуже: в голове время от времени какие странные рябь и муть возникали, будто я телевизор смотрел, плохо на антенну настроенный.
Я никогда не задумывался над тем, почему это в одном случае у меня все так замечательно получается, а в другом - ровным счетом ничего. На тот момент результаты значили куда больше, чем их объяснение, а они всегда были прекрасными - ведь на экзаменах я говорил с преподавателями на их же собственном языке.
Вот кабы и здесь можно было достичь того же эффекта, да куда там! Я искоса взглянул на отложенный в сторону лист рукописи. Свет от настольной лампы и небольшой люстры с легким бумажным абажуром на проволочном каркасе, причудливо смешавшись с бликами от ночного цветного освещения соседской веранды, странным образом преобразил текст, и почерк записи казался теперь еще более ровным, округлым и каким-то странно знакомым. Бог знает, что может померещиться, - я взглянул на часы, - да нет, Бог знает что уже мерещится ближе к половине двенадцатого с усталости и при таких нереальных граничных условиях. Я помотал головой, отгоняя наваждение, взял страницу в руки и принялся рассматривать ее то так, то этак, на свет и поодаль, но наваждение не проходило. Более того, я был почти уверен: доведись мне сейчас писать тот же самый текст, то внешне получилось бы очень и очень похоже на запись в дневнике Бобера. Я собрался было проделать это немедленно, но под рукой как назло не оказалось ни карандаша, ни ручки, ни бумаги, а идти за ним вниз мне не хотелось. Вздохнув и еще раз пожав плечами, я отложил эксперименты на потом и взялся за новую страницу.
