«О чём они вообще поют?»- без энтузиазма интересуется мама. Я ей перевожу с современного на русский: «Самый лучший хит, пульсом бьёт бит»
Мне кажется, сейчас намеренно что ли поют так невнятно, а когда разберёшь слова, то и подпевать не хочется.
А помните знаменитую песню, каждый наверное, сможет напеть хоть пару слов из неё:
Мой костер в тумане светит
Искры гаснут на лету
Ночью нас никто не встретит
Мы простимся на мосту
Ночь пройдет и спозаранок
В степь далеко милый мой
Я уйду с толпой цыганок за кибиткой кочевой
На прощанье шаль с каймою
Ты на мне узлом стяни
Как концы ее с тобою
Мы сходились в эти дни
Кто-то мне судьбу предскажет
Кто-то завтра сокол мой
На груди моей развяжет
Узел стянутый тобой
Вспоминай коли другая
Друга милого любя
Будет песни петь играя
На коленях у тебя
Мой костер в тумане светит
Искры гаснут на лету
Ночью нас никто не встретит
Мы простимся на мосту
Ночью нас никто не встретит
Мы простимся на мосту...
Эти простые, ясные стихи, которые вспыхивают ярким пламенем в воображении, как искры костра, написал Яков Петрович Полонский. 18 декабря 2024 года отмечаем 205 летие со дня рождения этого замечательного русского поэта.
Непринуждённо и легко, будто разговорная речь, льётся у него простой, ненарядный и часто недорогой стих. (Юлий Айхенвальд)
Я хочу поделиться с вами, дорогие читатели несколькими стихотворениями, которые я с таким удовольствием читаю в эти дни. Это просто чудо какое-то!
ФИНСКИЙ БЕРЕГ
(Посв. М. Е. Кублицкому)
Леса да волны - берег дикий,
А у моря домик бедный.
Лес шумит; в сырые окна
Светит солнца призрак бледный.
Словно зверь голодный воя,
Ветер ставнями шатает.
А хозяйки дочь с усмешкой
Настежь двери отворяет.
Я за ней слежу глазами,
Говорю с упреком: "Где ты
Пропадала? Сядь хоть нынче
Доплетать свои браслеты" (1).
И, окошко протирая
Рукавом своим суконным,
Говорит она лениво
Тихим голосом и сонным:
"Для чего плести браслеты?
Господину не в охоту
Ехать морем к утру, в город,
Продавать мою работу!"
- "А скажи-ка, помнишь, ночью,
Как погода бушевала,
Из сеней укравши весла,
Ты куда от нас пропала?
В эту пору над заливом
Что мелькало? не платок ли?
И зачем, когда вернулась,
Башмаки твои подмокли?"
Равнодушно дочь хозяйки
Обернулась и сказала:
"Как не помнить! Я на остров
В эту ночь ладью гоняла...
И сосед меня на камне
Ждал, а ночь была лихая, -
Там ему был нужен хворост,
И ему его свезла я, -
На мысу в ночную бурю
Там костер горит и светит;
А зачем костер? - на это
Каждый вам рыбак ответит..."
Пристыженный, стал я думать,
Грустно голову понуря:
Там, где любят помогая,
Там сердца сближает буря...
1 В Финляндии девушки простого класса плетут из волос цепочки,
шнурки, браслеты и продают их проезжающим.
1852
В ДУРНУЮ ПОГОДУ
Пусть говорят, что наша молодежь
Поэзии не знает - знать не хочет, -
И что ее когда-нибудь подточит
Под самый под корень практическая ложь, -
Пусть говорят, что это ей пророчит
Один бесплодный путь к бесславию, что ей
Без творчества, как ржи без теплых, ясных дней
Не вызреть...
Выхожу один я в чисто поле
И чувствую - тоска! и дрогну поневоле.
Так сыро, - сиверко!..
И что это за рожь!
Местами зелена, местами низко клонит
Свои колосики к разрыхленной земле
И точно смята вся; а в бледно-серой мгле
Лохмотья туч над нею ветер гонит...
Когда же, наконец, дождусь я ясных дней!
Поднимется ль опять дождем прибитый колос?
Иль никогда среди родимых мне полей
Не отзовется мне ретивой жницы голос,
И не мелькнет венок из полевых цветов
Над пыльным золотом увесистых снопов?!.
<1875>
ЗИМОЙ, В КАРЕТЕ
Вот, на каретных стеклах, в блеске
Огней и в зареве костров,
Из бледных линий и цветов
Мороз рисует арабески.
Бегут на смену темноты
Не фонари, а пятна света;
И катится моя карета
Средь этой мглы и суеты.
Огни, дворцы, базары, лица
И небо - все заслонено...
Миражем кажется столица -
Тень сквозь узорное окно
Проносится узорной дымкой,
Клубится пар, и - мнится мне,
Я сам, как призрак, невидимкой
Уселся в тряской тишине.
Скрипят тяжелые колеса,
Теряя в мгле следы свои;
Меня везут, и - нет вопроса:
Бегут ли лошади мои.
Я сам не знаю, где я еду, -
Заботливый слуга страстей,
Я словно рад ночному бреду,
Воспоминанью давних дней.
И снится мне - в холодном свете
Еще есть теплый уголок...
Я не один в моей карете...
Вот-вот сверкнул ее зрачок...
Я весь в пару ее дыханья -
Как мне тепло назло зиме!
Как сладостно благоуханье
Весны в морозной полутьме!
Очнулся - и мечта поблекла;
Опять, румяный от огней,
Мороз забрасывает стекла
И веет холодом. Злодей!
Он подглядел, как сердце билось:
Любовь, и страсти, и мечты,
И вздох мой - все преобразилось
В кристаллы, звезды и цветы.
Ткань ледяного их узора
Вросла в края звенящих рам,
И нет глазам моим простора,
И пет конца слепым мечтам!
Мечтать и дрогнуть не хочу я;
Но - каждый путь ведет к концу.
И скоро, скоро подкачу я
К гостеприимному крыльцу.
1869
Судьба
Моя судьба, старуха, нянька злая,
И безобразная, и глупая, за мной
Следит весь день и, под руку толкая
Надоедает мне своею болтовней.
Когда-то в карты мне она гадала
И мне сулила много светлых дней;
Я, как ребенок, верил ей сначала,
Доверчив был и уживался с ней.
То штопая, то делая заплаты,
Она не раз при мне ворчала на беду:
"Вот погоди! как будем мы богаты,
Я от тебя сама уйду..."
А между тем несутся дни и годы -
Старуха все еще в моем углу ворчит,
Во все мешается, хлопочет и, свободы
Лишая разум, сердце злит.
И жизнь моя, невольно, как-то странно
Слилась с ее житьем-бытьем,
И где бы ни был я, один ли - беспрестанно
Мне кажется: мы с ней вдвоем.
Проснусь ли я душою, озаренный
Внезапной мыслию иль новой красотой,
Плаксивое лицо старухи раздраженной
Как желтое пятно мелькает предо мной.
Хочу любить... "Нет, - говорит, - не вправе,
Не смеешь ты, не должен ты любить".
Уединясь, мечтаю ли о славе,
Она, как мальчика, придет меня дразнить.
И болен я - и нет мне сил подняться,
И слышу я: старуха, головой
Качая, говорит, что вряд ли мне дождаться
Когда-нибудь судьбы иной.
1855
ИНАЯ ЗИМА
Я помню, как детьми, с румяными щеками,
По снегу хрупкому мы бегали с тобой Нас добрая зима косматыми руками
Ласкала и к огню сгоняла нас клюкой;
А поздним вечером твои сияли глазки
И на тебя глядел из печки огонек,
А няня старая нам сказывала сказки
О том, как жил да был на свете дурачок.
Но та зима от нас ушла с улыбкой мая,
И летний жар простыл - и вот, заслыша вой
Осенней бури, к нам идет зима иная,
Зима бездушная - и уж грозит клюкой.
А няня старая уж ножки протянула -
И спит себе в гробу, и даже не глядит,
Как ты, усталая, к моей груди прильнула,
Как будто слушаешь, что сердце говорит.
А сердце в эту ночь, как няня, к детской ласке
Неравнодушное, раздуло огонек
И на ушко тебе рассказывает сказки,
О том, как жил да был на свете дурачок <1859>
ЧУЖОЕ ОКНО
Помню, где-то в ночь с проливным дождем
Я бродил и дрог под чужим окном;
За чужим окном было так светло,
Так манил огонь, что я - стук в стекло...
Боже мой! какой поднялся содом!
Как встревожил я благородный дом!
"Кто стучит! - кричат, - убирайся, вор!
Аль не знаешь, где постоялый двор!.."
Ваше сердце мне - тоже дом чужой,
Хоть и светит в нем огонек порой,
Да уж я учен - не возьму ничего,
Чтоб с отчаянья постучать в него...
<1864>
* * *
Рассказать ли тебе, как однажды
Хоронил друг твой сердце свое,
Всех знакомых на пышную тризну
Пригласил он и позвал ее.
И в назначенный час панихиды,
При сиянии ламп и свечей,
Вкруг убитого сердца толпою
Собралось много всяких гостей.
И она появилась - все так же
Хороша, холодна и мила,
Он с улыбкой красавицу встретил;
Но она без улыбки вошла.
Поняла ли она, что за праздник
У него на душе в этот день,
Иль убитого сердца над нею
Пронеслась молчаливая тень?
Иль боялась она, что воскреснет
Это глупое сердце - и вновь
Потревожит ее жаждой счастья
Пожелает любви за любовь!
В честь убитого сердца заезжий
Музыкант "Marche funebre" {*} играл,
{* "Похоронный марш" (фр.).}
И гремела рояль - струны пели,
Каждый звук их как будто рыдал.
Его слушая, томные дамы
Опускали задумчивый взгляд, -
Вообще они тронуты были,
Ели дули и пили оршад.
А мужчины стояли поодаль,
Исподлобья глядели на дам,
Вынимали свои папиросы
И курили в дверях фимиам.
В честь убитого сердца какой-то
Балагур притчу нам говорил,
Раздирательно-грустную притчу, -
Но до слез, до упаду смешил.
В два часа появилась закуска,
И никто отказаться не мог
В честь убитого сердца отведать
Хорошо ли состряпан пирог?
Наконец, слава богу, шампанским
Он ее и гостей проводил -
Так, без жалоб, роскошно и шумно
Друг твой сердце свое хоронил.<1864>
ДЕТСКОЕ ГЕРОЙСТВО
Когда я был совсем дитя,
На палочке скакал я
Тогда героем не шутя
Себя воображал я.
Порой рассказы я читал
Про битвы да походы -
И, восторгаясь, повторял
Торжественные оды.
Мне говорили, что сильней
Нет нашего народа;
Что всех ученей и умней
Поп нашего прихода;
Что всех храбрее генерал,
Тот самый, что всех раньше
На чай с ученья приезжал
К какой-то капитанше.
В парадный день, я помню, был
Развод перед собором -
Коня он ловко осадил
Перед тамбур-мажором.
И с музыкой прошли полки...
А генерал в коляске
Проехал, кончиком руки
Дотронувшись до каски.
Поп был наставником моим
Первейшим из мудрейших.
А генерал с конем своим,
Храбрейшим из первейших.
Я верил славе - и кричал:
Дрожите, супостаты!
Себе врагов изобретал -
И братьев брал в солдаты.
Богатыри почти всегда
Детьми боготворимы,
И гордо думал я тогда,
Что все богатыри мы.
И ничего я не щадил
(Такой уж был затейник!) -
Колосьям головы рубил,
В защиту брал репейник.
Потом трубил в бумажный рог,
Кичась неравным боем.
О! для чего всю жизнь не мог
Я быть таким героем
<1866>
В НОВЫЙ ДОМ
Из храма, где обряд венчальный
Связал их жребий и сердца,
В свой новый дом, с зеркальной спальной,
Он вез ее из-под венца.
И колыхалася карета,
И жутко было им вдвоем:
Ей - в красоте полурасцвета -
Ему - с поблекнувшим лицом.
Не зимний холод, - желтый глянец
Ей непривычного кольца
Сгонял пленительный румянец
С ее "поникшего лица...
И колыхалася карета;
И, дар обычной суеты, -
Оранжерейного букета
С ней дрогли пышные цветы.
- Мечты, куда вы улетели?! -
Злой дух ей на ухо шептал...
Колеса по снегу скрипели -
И ветер след их заметал.
Метель недаром разыгралась,
Недаром меркли фонари;
Он ласки ждал, - она боялась
Дожить до утренней зари.
И как надежда - как свобода
От позолоченных цепей,
Как смерть - предчувствие развода
Таилось на сердце у ней.
1893
Дорога
Глухая степь — дорога далека,
Вокруг меня волнует ветер поле,
Вдали туман — мне грустно поневоле,
И тайная берет меня тоска.
Как кони ни бегут — мне кажется, лениво
Они бегут. В глазах одно и то ж —
Все степь да степь, за нивой снова нива.
— Зачем, ямщик, ты песни не поешь?
И мне в ответ ямщик мой бородатый:
— Про черный день мы песню бережем.
— Чему ж ты рад?- Недалеко до хаты —Знакомый шест мелькает за бугром.
И вижу я: навстречу деревушка,
Соломой крыт стоит крестьянский двор,
Стоят скирды.- Знакомая лачужка,
Жива ль она, здорова ли с тех пор?
Вот крытый двор. Покой, привет и ужин
Найдет ямщик под кровлею своей.
А я устал — покой давно мне нужен;
Но нет его… Меняют лошадей.
Ну-ну, живей! Долга моя дорога —
Сырая ночь — ни хаты, ни огня —
Ямщик поет — в душе опять тревога Про черный день нет песни у меня.
***
А вот несколько выборочных воспоминаний из автобиографической прозы Якова Петровича.
«У бабушки моей было восемнадцать человек детей, но большая часть из них умерла от оспы; не без следов на лице ускользнули от оспы и остались в живых: сыновья -- Димитрий и Александр Яковлевичи и пять дочерей: Вера, Анна, Наталья, Евлампия и Ольга. Из них две первых не были замужем -- Наталья была замужем за отцом моим, Петром Григорьевичем Полонским, Евлампия -- за Т. П. Плюсковым, Ольга за Панкратьевым. У Натальи Яковлевны Полонской я был старшим сыном; через год родился брат мой Дмитрий, через два года брат Григорий, через три года Александр. Затем был еще Николай (умерший в младенчестве), затем Петр, Павел и дочь Александра.»
«Иногда же совершенно другой сюрприз готовила нам эта бабушка: она нанизывала на нитки в разные цвета крашеный горох и эти длинные бусы дарила нам.
Однажды, получив такой подарок, я ушел в залу и стал кружиться; нитка с горохом вертелась кругом меня колесом, а я был точно ось пущенной в ход вертушки. Мне очень понравилось такое быстрое на одном месте кружение; меня стали останавливать -- я не слушался; но бабушка меня не останавливала, она сказала только, что от такого кружения у меня мозги вытекут. Я испугался за свои мозги и присмирел, даже руками не раз щупал голову -- нет ли трещины и целы ли мозги! Целый день меня тревожили слова бабушки: я им верил; ибо в те счастливые годы я всему верил, что бы ни сказали мне.»
«Шизнь наша была тихая и смирная. Мать моя была олицетворенная любовь и кротость. Я ни разу не слыхал от нее ни одного бранного слова. Прислуга ее не боялась. Только отец мой, Петр Григорьевич, высокий худощавый брюнет, был несколько сух сердцем и вспыльчив. Однажды при мне в девичью пришла Анна, жена кучера, и о чем-то стала назойливо спорить с моей матерью. Вдруг из спальни как вихрь вылетел мой отец в халате нараспашку и дал со всего маху такую пощечину Анне, что та вылетела за дверь в сени и тотчас как бы стушевалась. Мать моя побледнела
. Отец стал оправдываться. Это были едва ли не единственные побои, какие я видел в детстве.»
Закончить повествование о поэте Якове Полонском мне бы хотелось цитатой из Википедии:
«В 1890-е годы Полонский, Майков и Григорович — последние представители словесности 1840-х годов — напоминали петербургскому обществу об ушедшем веке литературных гигантов.»
Спасибо за внимание.
Не забудьте поставить лайк. Так алгоритм будет лучше продвигать наши публикации.