Какое это было чудо — ощущать легкость каждого шага, не задумываясь о движении! До сих пор живы воспоминания об этом чувстве свободы и скорости. Помнится, как-то меня выпустили на пол входной площадки пригородного поезда, поручив оккупировать места "для всех". Детская миссия была успешно выполнена, но пассажиры, которые остались позади, ворчали. А наша семья, уютно устроившаяся у окна, снова отправилась в путь.
Вы помните те самые электрички, что принадлежали уже исчезнувшему миру? Узенькие деревянные сидения, блестящие от лака, ничем не загораживали вид из окон, позволяя любоваться пейзажами с обеих сторон дороги. Путешествия прекрасны во всяком возрасте, но в детстве они наиболее завораживающе.
В те времена мне было всего шесть лет. С тех пор я больше никогда не мчалась так легко; теперь я внимательно делаю каждый шаг. Оптимальным днем считается тот, когда боль отступает. Лечение длилось бесконечно долго. Больницам не место страху маленького ребенка, да и сбежать оттуда невозможно. Десять лет хождений по медицинским учреждениям оставили свой след — хромоногость и неприятные шрамы на бедре. Я благодарна врачам: они сделали всё возможное.
Я закончила школу вместе со всеми сверстниками, благодаря терпению учителей. За десять лет за школьной партой я провела около пяти с половиной лет. Остальное время — дома или в больнице, где ко мне приходили преподаватели. Но каково учиться, когда невыносимая боль разрывает тело, а лекарства отравляют каждую клеточку организма? Сочувствие здесь бессильно, оценки даются нелегко, ведь есть еще и министерские проверки, разные там контрольные.
Однажды мама, как истинная защитница честности, решила перевести меня на класс вниз.
— Ты много пропустила, ты вообще справляешься? Пойду-ка я разберусь.
Это решение вызвало недоумение у моей классной руководительницы, которая обычно продвигала вперед даже самых слабых учеников. Благодарность ей за поддержку: когда я снова оказалась в больничной палате, она пошла к докторам и добилась бумажки, которая позволила мне перейти из 8 класса в 9 без всяких экзаменов.
Мой выпускной, десятый класс, прошел с тросточкой. Каково это в семнадцать лет! Люди вокруг шутили, замечая мою гордую походку. Совет держать спину прямо помог справляться с трудностями: уверенность в себе, хорошая осанка делают внутреннее положение крепче. Способность настраивать себя всегда меня спасало. Я и по сей день не понимаю, как это все работает, возможно, это своего рода самогипноз.
Я получила работу библиотекаря. Однако эта работа подходит лишь тем женщинам, чьи мужья неплохо зарабатывают. Чтобы иметь возможность демонстрировать свои наряды и общаться с людьми, я ушла работать страховщиком.
Затем наше государственное устройство резко изменилось, совсем по-другому, как нас учили: первобытное общество, феодализм, капитализм, социализм и венцом стал коммунизм. Вместо того чтобы развиваться дальше, он повернулся вспять, превратившись в дикий капитализм, который когда-то высмеивался в известном юмористическом журнале. В итоге я оказалась без работы.
Я встала на биржу труда, прошла курсы охранников. Это собачья работа во всех значениях: нужно вовремя гавкнуть, иначе могут пнуть.
С каждым шагом, который я делаю, эхо боли разливается по телу, напоминая о том, что мой путь никогда не будет лёгким. Моя хромота — вечная спутница, которую нельзя ни исцелить, ни изгнать. Она словно незримый барьер между мной и миром здоровых людей. Конкуренция на рабочем месте становится невозможной, несмотря на мои интеллектуальные способности.
Когда очередная работа уходит из моих рук, я слышу о квотах, которые государство выделило для таких, как я. Но вот парадокс: работодатели видят перед собой хромую женщину, которая кажется им старой и бесполезной, а медики, от которых зависит получение заветной справки, видят ухоженную даму, которая, кажется, вовсе не так уж и несчастна. Я научилась скрывать боль; она стала частью меня, как дыхание, и давно забыто, что значит жить без неё.
Годы шли, но инвалидность оставалась недосягаемой мечтой. Врачи снова и снова открывали свои толстые книги с нормами, будто эти цифры могли измерить мою борьбу каждый день.
Честность требует признаться: человек с больным телом сталкивается не только с трудностями заработка. Боль проходит через всю жизнь, проникая в каждую её клеточку. Люди могут смеяться над тобой, задавать бестактные вопросы, глазеть, когда ты проходишь мимо. Иногда тебе уступают место в автобусе, но часто ли?
Я всё-таки смогла создать семью, вырастить двух детей, у меня появились внуки. Двухлетний вакуум после смерти мужа стал ещё одной проверкой на прочность. За те двадцать семь лет, что мы провели вместе, он не проявлял уважения ко мне, а возле детей его почти не было. Мы проводили отпуск кусочками: в последний месяц весны сажаем на даче, а в последний месяц лета собираем урожай и готовим детей к школе. Один раз я позволила себе реальный отдых — санаторий имени Орджоникидзе.
Шесть первых лет брака я проводила каждое лето в деревне с малышами. У матери была корова, вела хозяйство. Девяностые годы были тяжёлыми, но мама поддерживала нас: зимой мы получали мясо, соления и картофель. А потом мама ушла навсегда.
Тогда мы купили дачу и начали выращивать овощи самостоятельно. Денег всегда не хватало, и если чего-то недоставало, вина падала на меня: "Не умеешь правильно распределить". Одежда для нас с детьми появлялась благодаря помощи моей сестры. Муж работал сменами, а по дороге домой находил утешение в бутылке, чтобы затем упасть на кровать до следующего выхода. Его участие в домашних делах ограничивалось тем, чтобы краны не текли.
— Это тебе нужно? Сама делай!
Дачу он воспринимал исключительно как кладезь овощей и предлог для того, чтобы скрыть свои похождения на сторону.
Такова была моя жизнь — борьба с болью, несправедливостью и равнодушием мира.
В нашем мире, увы, нередко случается так, что судьбы людей переплетаются в сложных узлах, словно связанные невидимыми нитями обстоятельств. И порой эти нити тянутся сквозь годы, создавая преграды для свободы и счастья. В таких ситуациях даже самые близкие могут оказаться заложниками одной квартиры, одного города, одной общей судьбы.
Но как же тогда объяснить мои нынешние страдания? Откуда взялись эти болезни, которые медленно подтачивают мою жизнь? Какая сила запустила этот механизм разрушения? Ответы пришли ко мне не сразу, они складывались постепенно, как мозаика, фрагмент за фрагментом.
Сначала я услышала фразу хирурга, которая прозвучала словно удар грома:
— Где ваша дочь получила такую травму? Если бы вовремя обратились, всё могло быть иначе...
Я начала искать ответы в медицинских статьях, погружаться в исследования о заболеваниях костей. И однажды, будто вспышкой молнии, передо мной возник тот случай из далёкого детства. Спустя целых сорок лет моя память решила выдать этот секрет. Почему именно сейчас? Может быть, мозг хранит наши самые страшные воспоминания глубоко внутри, пряча их от сознания, чтобы защитить нас от невыносимой боли?
И вот, наконец, перед моим внутренним взором возникла та сцена. Отец лежал без движения, его глаза были закрыты, но ноги... Я подошла ближе, хотела дотронуться до его руки, поиграть с ним, как всегда. Но внезапно его нога резко метнулась вперёд, словно молнией пронзив воздух. Я упала, и боль, острая и жгучая, пронзила моё тело. Слёзы хлынули рекой, смешиваясь с рыданиями, когда я спряталась за занавеской, пытаясь укрыться от этого кошмара. Мать лишь коротко взглянула на меня, и в её глазах не было ни жалости, ни сочувствия. Она знала, что в состоянии опьянения мой отец становился опасным зверем. Так почему же она позволила этому случиться?
Ещё одна картина всплыла из глубин моего сознания. Я лежала на кровати, глядя на своё бедро, которое теперь украшал огромный чёрный синяк, а ниже, почти до колена, расползалось багровое пятно. Моя мама стояла рядом, успокаивая меня своими словами, хотя в них не было ни капли искренности:
— Не смотри, дочка, всё пройдёт.
Затем последовало обсуждение между родителями. Они говорили тихо, словно боялись, что кто-то услышит их разговор.
— Нужно обратиться в больницу, — сказал отец.
Мама посмотрела на него с тревогой:
— Анатолий, а если она кому-нибудь расскажет?
Отец ничего не ответил, но взгляд его был мрачным. Тогда мама произнесла ту фразу, которую я запомнила навсегда:
— Нам нужно переехать.
Переезд... Это стало навязчивой идеей моей матери. Куда бы мы ни приезжали, она всегда мечтала о следующем доме, следующей деревне, другом краю. Мы переезжали снова и снова, словно бежали от чего-то. Черногорск, Алтайский край, Казахстан, индустриальные города, станица Динская, Выборг, деревня Есеевка Саратовской области, и снова Хакасия, город Абакан... Все эти места мелькали перед глазами, как кадры из фильма, который никто не хотел смотреть до конца.
Однажды мы покинули Казахстан. Позже мама рассказала мне, что причиной нашего отъезда стал фильм "Кубанские казаки". Мол, им понравился этот солнечный край, и они решили туда отправиться. Но правда была иной. Однажды отец, будучи в сильном опьянении, устроил скандал прямо на улице, на глазах у всех соседей. Они опозорились, и единственным выходом для мамы показалось бегство. Ей казалось, что от проблем можно убежать, как в детстве, просто сменив место жительства.
Её жизнь всегда была в движении, словно бурная река, которая течет, не зная преград, подчиняясь лишь своим порывам и страстям. Остановиться, задуматься о будущем ей пришлось лишь тогда, когда болезнь приковала меня к постели. Только теперь она задумывалась о том, как нас вылечить, на какие средства жить дальше и где искать поддержку.
Мать трудилась сменами, вела дом, ухаживала за огородом. Почему она осталась одна? Когда недуг обрушился на меня, отец начал пить, и вскоре они развелись. В тот момент мы уже вернулись в Сибирский край. Отец в детстве жил в Ярославской области, и после развода он уехал обратно домой.
Всё началось в Выборге, когда отец случайно ударил меня ногой. Тогда ничего не предвещало беды, и почти целый год боль не напоминала о себе. Но в Абакане ноги отказали, и я оказалась прикованной к больничной койке на долгих девять месяцев. Затем последовали бесконечные больницы, операции, долгие месяцы неподвижности под гипсом, трудное восстановление и попытки заново научиться ходить.
Теперь о том, как и где мы жили, как я болела и лечилась, вы знаете. Но зачем и почему всё это произошло? Причина кроется в одном – в недостаточном внимании к детям. Разве можно было спокойно смотреть на огромный багровый синяк на моем бедре? То, что случилось со мной, было не случайностью, а закономерным итогом всего того, чему я подвергалась.
Есть и другие воспоминания, менее значительные, но оставившие след в моей памяти. Например, однажды нашим соседям пришлось отсутствовать дома несколько дней и обратились с просьбой к маме, чтобы покормить их большого черного пса, привязанного на цепи. Она прихватила меня (мне тогда было 5 лет), не подумав о длине этой цепи. Собака бросилась ко мне, успев вонзить зубы в мою ногу. Я до сих пор вижу следы его клыков на своей икре. Позже отцу она сообщила, что я сама подошла слишком близко к собаке. Долгие годы я ужасно боялась собак, в особенности черных, пока, став взрослой, не поняла истинную причину своего страха и не преодолела его.
А ещё был тот день, когда мама обязала меня бегать за маленьким щенком по соседскому саду, в котором недавно спилили деревья, и среди высокой травы торчали невидимые пеньки. Споткнувшись об один из них, я упала лицом вниз и сильно разбила подбородок. Шрам остался навсегда. Мама попыталась оправдаться перед отцом, сказав, что шрама практически не заметно. Да, может быть, но подбородок с тех пор стал неровным.
Или вот ещё одно воспоминание, которое сохранилось в моей памяти. Однажды утром, перед тем как идти в детский сад, мама мыла меня возле печи. Передо мной стоял тазик с водой, а дверь печи светилась ярко-красным светом от жары. Одной рукой мама поливала меня водой, другой пыталась удержать меня. Я сжимала свои маленькие ручки, потому что чувствовала высокую температуру, идущий от двери, и говорила маме, что мне страшно. Но вместо утешения услышала резкий окрик:
— Чего ты боишься? — и резко потянула мои руки вперед.
Рука мгновенно обожглась, кожа покраснела и вздулась. Я села за стол, заливаясь слезами, а мама молчала, стоя рядом. Вскоре пришел отец, посмотрел на меня и сказал:
— Не плачь, всё пройдёт, — а затем повернулся к маме: — Ты это сделала из-за меня?
Мать тут же принялась отнекиваться, утверждая, что я неловко дернулась. Рванулась прямо к раскаленной дверце! Она постоянно умела выкручиваться из любой ситуации. И по сей день на моей левой руке виднеется белое пятнышко — память о том утре.
Моя мать покинула этот мир, когда мне исполнилось двадцать девять. Мама была женщиной необычайно трудолюбивой, полной энергии и творчества; её руки создавали настоящие шедевры — изысканные картины, вышитые крестиком, и нежные салфетки, связанные разными узорами.
Мой отец, полагаю, тоже уже ушёл из жизни. Он был водителем, человеком дела, который знал толк в ручном труде. В памяти всплывает, как он учил нас шахматам — как жаль, что тогда я ещё была слишком мала, чтобы освоить эту мудрую игру. Он владел искусством сапожника и умел обращаться с деревом. Однажды он уехал, оставив лишь одно-единственное фото своего младшего брата с супругой. А вот его дембельский альбом, полный фотографий молодых солдат на фоне величественных гор, исчез вместе с ним.
Но время неумолимо движется вперёд, и благодаря волшебному миру интернета я нашла двух девушек, моих двоюродных сестёр, с которыми мы когда-то сидели за одной партой.
Однажды перед Новым годом я обратилась к одной из них с просьбой передать поздравления её тёте и напомнить ей, как много лет назад, в далёком детстве, она крахмалила мне марлевую юбку для наряда Снежинки. Воспоминания об этом дне живы и ныне: моя мать всегда избегала таких забот, и потому воспитательница попросила ту женщину помочь и мне. Та согласилась, и я благодарна ей за это по сей день.
Помню тот Новый год, когда вокруг сияющей ёлочки кружились снежинки, а потом я побежала к маме и выслушала её возмущение:
— Зачем ты это напялила? Это же не я делала!
Но затем её голос смягчился:
— Кто бы мог сделать такую красоту? Это просто чудо! Позвольте, я вас отблагодарю.
Теперь, спустя годы, оказывается, что эта тётя Валя не забыла обо мне и даже сохранила в памяти те давние события. Её племянница передала мне её слова:
— Какая смышленая и смелая девочка!
Я ничуть не поражена тем, что она ничего не забыла. Ещё на одном школьном празднике, где я присутствовала на костылях, стараясь не упустить момент радости своих друзей, она тихо произнесла:
— Девчушка-то пропадает...
Эти строки стали моей первой попыткой поведать о том, что пришлось пережить. Шесть долгих лет я молчала, боясь поверить в случившееся сама. Ведь моя жизнь могла сложиться совершенно иначе...