Из "Истории кавалергардов" (сост. С. А. Панчулидзев)
Императрица Елизавета Петровна, в благодарность Преображенцам за 23 ноября 1741 года, уже 31 декабря учредила так называемую лейб-компанию: "Гренадерскую роту Преображенского полка жалуем: определяем ей имя лейб-компании, в которой капитанское место мы соизволяем сами содержать и оною командовать. Оной нашей лейб-компании, всех вышеописанных как унтер-офицеров, капралов и рядовых, кроме за-ротных чинов, всемилостивейше жалуем дворянами".
В первый раз явилась лейб-компания на крещенский парад в форме гвардии Петра 1-го. Первоначальное желание Государыни было, чтобы лейб-компанейцы имели верховых лошадей. С этою целью был отправлен в марте 1742 года в Малороссию камер-лакей Платон Гордеев с приказанием "набрать 400 лошадей", но Гордеев сумел набрать лишь 17.
Милость и заботливость Елизаветы к новой гвардии доходили до того, что она разрешила караульным во дворце "отдавать честь лишь ей и сидеть по ночам", а не стоять. Принц Людвиг Гессен-Гомбургский был назначен капитаном-поручиком. На его долю выпала неблагодарная задача "упорядочить новых гвардейцев", у которых, "из подлости, на высоту попавших, от милостей Государыни кружилась голова".
Императрица обращала особое внимание на красоту и выправку часовых во время торжеств, но часто заботы о чистоте в обмундировании и благопристойности стояния на часах оказывались тщетными; мы читаем многократные приказания, дабы "часовые на пол и стены не плевали" и т. п.
Рядом с приказаниями о соблюдении формы и чистоты обмундирования, "чтоб ходили в караул и на куртаги всегда в косах и во всякой чистоте: чтоб мундир был чист, рубашки, галстуки и на ногах манжеты были белые, сапоги вычищены", идут именные приказы более серьёзного характера:
"Чтоб все члены лейб-компании содержали себя, как регул и воинский порядок требует, и командирам своим были послушны, чин чина почитали б, а постороннему генералитету и прочим штаб и обер-офицерам отдавали б почтение, кому надлежит, помня высочайшую оказанную им милость, и чтобы лейб-компанейцы не дерзали посторонне и не в свое дело и должность мешаться".
Приказания эти мало исполнялись, и порядок мог быть установлен лишь самыми крутыми мерами; но Императрица снисходительно смотрела на проступки людей, оказавших ей трогательную преданность, и наказания всегда были ею смягчаемы.
Сам принц Людвиг, добрый человек, научившийся по-русски, решительно был неспособен установить дисциплину; и он поручил управление некоему Гринштейну, авантюристу тёмного происхождения, который, хотя и штрафовал даже поручиков и лейб-компании гренадер палкою, ничего не мог сделать с буйными гвардейцами: высшие чины, даже фельдмаршалы не были гарантированы от их предерзостей.
18 октября 1748 года гренадер (кавалергард) Прохор Кокорюкин, идучи от биржи весьма пьяным образом, так, что едва идти и говорить мог, вошел с азартом во двор Акинфия Демидова, где чинил следующие непорядки:
- войдя к прачке, изрубил тесаком лохань и изодрал на прачке рубашку.
- От прачки Кокорюкин отправился к другим квартирантам и в помещении приезжих кунгурцев вылил из ведра воду.
- снял с одного человека шубу и хотел ее взять себе.
- изрубил стол, причем за неимением у тех кунгурцев волос, драл их за уши немилостиво.
Услышав о тех непорядках, фельдмаршал князь Василий Владимирович Долгоруков писал принцу Людвигу: "дабы и смертного в беспамятстве убийства не воспоследовало, послано сказать Кокорюкину, чтоб он от таких худых действий воздержал себя, а иначе он, Кокорюкин, будет отослан в команду под караулом".
Кое-как удалось посланным свести Кокорюкина со двора Демидова; но, подойдя к соседнему дому Строгоновых (где жил кн. Долгоруков), Кокорюкин начал ругаться непристойной бранью, а затем сел в стоявшую у крыльца коляску и говорил: "отвезите меня до квартиры моей".
Выйдя из коляски, Кокорюкин вынул из ножен тесак, воткнул его в землю перед крыльцом, а потом влез на крыльцо, говоря: "я-де пришел поклон отдать к фельдмаршалу и надлежит-де мне его видеть", на что адъютант кн. Долгорукова отвечал: "нехорошо, г. поручик, поступаешь и бесчестишь дом фельдмаршала"; но Кокорюкин продолжал настаивать на допущении его до фельдмаршала.
Караульный унтер-офицер и стоявшие у крыльца часовые многократно ему, не чиня никаких озлоблений, говорили: "извольте, господин поручик, идти в свою квартиру", но он не слушался.
Тогда фельдмаршал, высунувшись в окно, кричал Кокорюкину: "долго ль стоять на крыльце, пора идти на свою квартиру, и что если сам не пойдёт, то отошлет его в команду под караулом". Наконец Кокорюкин ушел, шатался по городу и только к вечеру, потеряв шапку и тесак, весь в грязи и избитый был доставлен в лейб-компанию. Взыскания на Кокорюкина не было наложено.
Другой гренадер, Емельян Ворсин, находясь в карауле, самовольно ушел с него и, хотя отсутствовал всего час, но явился весьма пьян. На замечание дежурного капрала, "зачем уходил без спроса", Ворсин, не говоря ничего, бранил его, Ваксова, по-матери многократно. Но мало того, что Ворсин сам напился, он напоил допьяна сидевшего под арестом гренадера Рудомазина.
Рудомазин сначала избил армейского караульного сержанта, затем подрался уже с Ворсиным. Рудомазину связали руки, но он их развязал и, взяв дубину, ушел в чулан и говорил: "ежели-де кто ко мне подступится, лучшему расшибу лоб".
Через три дня, тот же арестованный Рудомазин, сбив железа с арестованного гренадёра Шаргородского, вместе с ним ушел из-под ареста. Можно сказать, что Рудомазин взял на себя "обязанность увода соарестованных с ним в кабаки", причем, если арестованный посажен был на цепь, Рудомазин его и от этой цепи освобождал.
В 1745 году принц Людвиг уехал за границу, и его место занял граф А. Г. Разумовский. Дело не пошло лучше. Он не мог вывести безмерное и бесчувственное“ пьянство и шумство, так как и сам предавался Бахусу и пьяный был весьма неспокоен.
В книге "Словесных приказов" за 1755 год читаем:
"Гренадер Гречухин 5 сентября, в бытность в доме Ее И. Величества на карауле, напившись пьяным, приводил в караульню неведомо каких двух человек, мужиков, и хотел было потчевать пивом, только от того капралом Талеровым был унят.
Тогда Гречухин, налив себе кружку пива, стал его пить, не послушав запрещения капрала. Когда же Талеров стал его выводить из-за стола, уговаривая "лечь спать", то Гречухин, ухватясь за Талерова руками, оторвал на плече его помочь да рукавный обшлаг.
Ругаясь площадной бранью, Гречухин ударил рукою по щеке три раза и вытолкнул из караульной слугу сержанта Журавлева за то, что тот сказал ему, что о тех его бранных словах сержанту донесет. Когда же начальник караула, сержант Журавлев, "именем принца Гессен-Гомбургского" приказал Талерову арестовать Гречухина, то последний арестовать себя не дал, говоря: "пущай-де его светлость сам арестует".
В конце концов Гречухина удалось арестовать прапорщику Зотову, причем его заковали. Посаженный на цепь, Гречухин сначала кричал, что и из-под караула уйдет, а затем со злости цепь переломил.
Канцелярия лейб-компании так аттестовала Гречухина: "Гречухин и прежде за пьянство и прочие предерзости неоднократно хотя держан был под арестом, только воздержаться не мог, посему канцелярия справкой объявляет, что впредь к воздержанию в нем, Гречухине, никакой надежды иметь не можно".
Суд приговорил Гречухина к отсечению головы, мотивируя приговор тем, что он в бытность в таком знатном месте, в доме Ее И. Величества на карауле, напился пьян, так что нечего от него надеяться было, чтоб он тот караул по надлежащему, как его требовала офицерская должность, исправить в состоянии находился... "паче же за ослушание команды и упрямство".
Пока шел суд, Гречухин, будучи скован под арестом, взял тайно из своего же подсумка патрон с пулею и, выйдя в сени, зарядив ружье караульного лейб-компанейца князя Мустафина, выстрелил.
От выстрела разорвало ружье, причем Гречухину повредило левую руку. Гречухин объяснил свой поступок тем, что, находясь под арестом скованным немалое время, от того в крайней опасности и страхе находился, а в ночь с 13 на 14 ноября и поутру и в превеликой тоске.
Елизавета Петровна помиловала Гречухина, приказав отослать в дальние полки, понизив чином.