На земле шла Третья мировая. Странная это была война… Ярко светило солнце, смеялись дети. По лазоревым водам плавно скользили легкокрылые яхты; туристические бюро работали с перегрузкой, словно пассажирский лифт, перевозящий гостиный гарнитур, и оформление визы в любой конец света считалось минутным делом. Киноиндустрия ставила на поток триллеры, один кровавее другого; сатирики-паяцы кривлялись с телеэкранов, а пресыщенная публика, перестав удивляться и ужасаться, жаждала всё более острых ощущений. По улицам столичных городов в лихорадочном веселье шествовали пестрые карнавалы, состязаясь в непристойностях. Комфорт был поднят на столь предельную высоту, что дальше не предвиделось ничего, кроме головокружительного падения. Прилавки магазинов ломились от изысканной снеди, а ожирение стало проблемой века. Утренние сообщения о курсе валют волновали население больше, чем сводки «Совинформбюро» в годы Великой Отечественной войны. Третья мировая была в самом разгаре, но люди об этом даже не подозревали…
***
— Красноармеец Колокольцева! Стать в строй!
Аня растерянно оглянулась по сторонам. Не было никакого строя! Да и обращение «красноармеец» она в последний раз слышала семьдесят с лишним лет назад, когда была еще Растригиной. Впрочем, здесь, в вечных обителях, и времени-то, собственно говоря, не существовало. Но привычка — вещь неотвязная. Куда от нее деться?
— Есть стать в строй! — по-военному четко ответила Аня и тихо спросила: «Простите, пожалуйста, а куда становиться?».
Юноша, отдавший приказ, был блистательно-великолепен и настолько прекрасен, что она не поднимала глаз, боясь ослепнуть.
Аня любила красивые лица и могла любоваться ими бесконечно долго. Когда-то, в земной жизни, она по несколько раз пересматривала фильмы с Лановым и Тихоновым. Их утонченные лица умиротворяли ее душу, жаждавшую гармонии. Но разве сравнишь их с этим ангельским ликом, который был само совершенство? А улыбка… Что это была за улыбка! И, странно, что-то неуловимо родное было в дивном, неземном облике.
— Девочка, ты помнишь меня? — словно прочитав ее мысли, спросил прекрасный незнакомец, ласково глядя на старушку.
— Разве мы встречались? — удивилась Аня.
Юноша укоризненно качнул головой.
— Неужели забыла? Хорошо, я подскажу тебе: 6 мая 1945 года… Теперь вспоминай!
Аня отчаянно замотала головой:
— Не хочу, не хочу, не хочу! Мне тяжело! Не было никакой войны! Ничего не было!
— Ты должна вспомнить этот день! Ты обязана вспомнить все те пять лет, день за днем, — твердо произнес собеседник.
— Нет! Не надо! Зачем?
— Затем, чтобы жили твои дети, внуки и дети их детей, — и он тихо отошел в сторону, оставив Аню наедине с воспоминаниями.
6 мая… Что было в тот день? Да ничего особенного, кажется. Весна буйствовала цветением садов, властно манила пьянящим запахом молодых трав, нежной зеленью клейких глянцевых листочков.
Вдруг словно от невидимого толчка очнулась память, и голос Левитана зазвучал в сердце отчетливо и ясно, чеканя слова:
«От советского Информбюро. Войска 1-го Белорусского фронта, продвигаясь вперед северо-западнее и западнее города Бранденбург, заняли крупные населенные пункты: Зандау, Вулькау, Клитц, Ферхель, Фиритц, Шлагентин, Плауе, Гросс-Вустервитц, Каде, Каров…».
«Господи! Неужели мы столько прошли? Я только помню пыль дорог и усталость, бесконечную усталость… Горло пересохло. Воды бы глоточек! А еще очень хотелось спать. Всё время хотелось спать… Зандау, Ферхель, Гросс-Вустервитц… Я и названий-то таких не слышала. Раненые стонали… О, Боже, как они стонали! И, как назло, не хватало бинтов… Нужно детям и внукам, он сказал. Зачем им это? И почему дивный юноша напомнил именно эту дату? Сколько их было, таких нескончаемых дней, за бесконечно долгие пять лет войны!»
— Нет, Анечка, этот день был особенный.
Аня, вздрогнув, оглянулась — вокруг никого. Пригрезилось? Померещилось?
— Нет, не пригрезилось. Смотри и слушай.
Пространство расступилось, воздух заколебался, и, словно на плазменном телеэкране, одна за другой стали высвечиваться картинки. Вот чистая, нарядная толпа движется по улице. Лица радостны и светлы. Люди целуются и братски обнимаются, как на Пасху. «Точно, это была Пасха! — промелькнуло в голове. — Не такая, конечно, как дома, — с куличами, крашеными яичками и колокольным звоном, но праздник святой, как-никак».
А на экране, сотканном из света и воздуха, уже мерцало новое изображение — доблестный воин верхом на ретивом коне, копьем пронзающий гигантского дракона. «Ой!» — только и выдохнула Аня. Теперь она вспомнила, где видела знакомого незнакомца: на иконе в церкви! Картинки, совместившись в ее сознании, озарили догадкой: да ведь Пасха того, 1945-го, победного года праздновалась 6 мая, в день памяти Победоносца Георгия!
— И 6 мая, в день моей памяти, гросс-адмирал Дениц, который стал главой Германского государства после самоубийства Гитлера, дал согласие на капитуляцию вермахта. Германия признала себя побежденной, — продолжая ее внутренний монолог, добавил собеседник. — А теперь ты должна понять, зачем я призвал тебя в строй.
Не успела Аня пережить обрушившиеся на нее впечатления, как увидела почти не тронутую временем фотографию: высокопоставленный немецкий офицер в присутствии каких-то иностранных военных (американца и француза, кажется) подписывает лежащие перед ними бумаги.
— Не француза, а англичанина, — поправил необычный собеседник.
Аня удивленно глянула на святого Георгия.
— Кто это?
— Это, Аня, генерал-полковник Альфред Йодль.
Аня непонимающе смотрела на собеседника.
— А я тут при чем? Почему вы мне его показываете?
— Этот снимок сделан ночью 7 мая. Альфред Йодль и американский генерал-лейтенант Смит (вот этот, крайний справа) подписывают Акт о капитуляции вермахта.
— Как седьмого? Почему седьмого? — заволновалась Аня. — Не может этого быть! Шестого мая к вечеру мы вместе с 278-й и 282-й стрелковыми полками нашей дивизии, очищавшими нам путь, вышли к городу Шенхаузену. Мы были от него на расстоянии полукилометра (ну, может, чуть больше). Немцы превратили его в мощный укрепленный пункт. Железнодорожный мост на подступах к городу, перекинутый через Эльбу, неприятель использовал для переправы своих частей на запад. (Ане то казалось, что всё сказанное ею проецируется на невидимый экран, чутко реагирующий на каждое движение сердца, то, наоборот, чудилось, будто она непривычно для себя, по-книжному, комментирует увиденное.) Наступила удивительно тихая ночь — такая безмолвная, что мы сразу почувствовали близкий конец войны, хотя редкая стрельба кое-где еще раздавалась да взлетали иногда красные и зеленые ракеты.
Ранним утром седьмого мая по сигналу зеленой ракеты, пущенной с наблюдательного пункта, заговорила наша артиллерия. После сильного огневого шквала, продолжавшегося минут десять, наш 278-й полк, обойдя Шенхаузен с севера, вышел на северо-западную окраину, а 282-й полк ворвался в город с востока. Приходилось отвоевывать с боем каждый дом — не то что улицу. Немецкие пулеметы строчили с многоэтажных домов и даже с церковной колокольни. Представляете, что творилось на мощенных булыжником улицах? И главное, нигде не было спасения от их бешеного огня… Он стал утихать, когда гитлеровцы увидели, что город окружен. Свирепые львы в одночасье превратились в трусливых зайцев. Беспорядочно отступая к Эльбе, они в панике бросали технику, оружие и всё, что у них было. Мало кому из них удалось добежать до реки. Ну, а те, кому повезло, перебирались на другой берег вплавь.
К половине двенадцатого утра немецких войск в Шенхаузене не осталось. Когда мы вышли к Эльбе, стоял на редкость солнечный день. Казалось, природа ликует, радуется и отдыхает от войны вместе с нами. Никогда не забуду это неимоверно яркое, празднично-голубое небо, это нежное весеннее тепло. Даже не верилось, что так будет теперь всегда.
На западном берегу реки появились первые части 102-й американской пехотной дивизии. Загремело радостное «Ура!!!».
На праздничном ужине мы сидели за одним столом с союзниками-американцами.
Аня в мельчайших подробностях излагала события тех двух майских дней, и эта деталь не ускользнула от внимания святого Победоносца, но он промолчал, чтобы не смущать необычного воина, призванного в небесный строй.
— Девятого! Девятого была Победа, — не успокаивалась Аня, — я это хорошо помню. Мы радовались, мы плакали, обнимали друг друга. Вы не представляете, что это было, какое счастье!
— Я незримо присутствовал с вами и разделял вашу радость: она была утешением и наградой за нелегкие пятилетние испытания на мужество и человечность. Вы сдали этот экзамен и заслужили Победу. Да, девочка, ты ничего не путаешь: в ночь с 8-го на 9 мая мой тезка, маршал Георгий Жуков, возглавил подписание Акта о капитуляции Германии, и поверь: ни дата признания немцами капитуляции, ни имя маршала не случайны — всё вам дано Богом как свидетельство вашей заслуженной победы.
«Внимание: говорит Москва. <…> В ознаменование полной победы над Германией сегодня, 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной Армии, кораблям и частям Военно-морского флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий».
Ответ Победоносца Георгия почти успокоил Аню, но смутная внутренняя тревога не отпускала ее. Она чувствовала: что-то не так в потоке информации, пропущенной сквозь сердце, и это инородное тело мучило ее, занозило душу.
— Подождите, — вдруг спохватилась она, — а как же фотография? Вы сказали, что Акт о капитуляции подписан 7 мая каким-то американцем… Так седьмого или девятого? И при чем здесь американец?
— А знаешь, почему в Америке и Европе День Победы отмечают 8 мая? — вопросом на вопрос ответил великомученик Георгий.
— Правда? — удивилась Аня. — Я даже не слышала об этом. Не знаю...
— Тебе известно, что в мае 1945-го подписаны два документа о капитуляции? Акт, о котором я тебе говорил, подписан в городе Реймсе. Англия и Америка самочинно приняли капитуляцию Германии.
— Как самочинно? Какое они имели право? Что они сделали для победы? Тушенку нам просроченную сбагривали в конце войны, поняв, кто победитель? Ишь ты, хитрые какие!
— Да, девочка, твое возмущение справедливо: из 1418 дней, которые вы воевали с фашизмом, союзники по-настоящему помогали вам чуть более 300 дней, когда открылся Второй фронт. Да и потери в той войне были несопоставимы: у вас погибло более 26 миллионов человек, у американцев — чуть более 400 тысяч, у англичан — триста с лишним тысяч. Но они хотели присвоить себе вашу Победу.
— Присвоить?.. Это подло! Это непорядочно! Это… это… — Аня не находила слов, и щеки ее пылали. — А как же Жуков? Где он был?
— Капитуляцию готовили втайне от советского Верховного командования. Был подготовлен текст документа, в котором главными победителями объявлялись государства-союзники. Подписание назначили на полтретьего ночи, а представителя Советского Союза — генерала Ивана Суслопарова поставили об этом в известность поздно вечером 6 мая. Эйзенхауэр предложил генералу сообщить в Москву текст капитуляции, получить у Сталина одобрение и подписать документ от имени вашей страны.
— Ну, вообще… Сплошное коварство. Они так специально сделали, да? Пока телеграмма дойдет, пока на нее ответят, да еще и ночью…
— Именно так и было. В итоге Суслопарову пришлось действовать на свой страх и риск. Но, слава Богу, он сделал примечание, в котором говорилось, что протокол о капитуляции не исключает подписания более совершенного акта, если того потребует любое правительство победивших стран.
— И тогда мы подписали другой акт?
— Совершенно верно. Когда Сталин узнал о попрании ваших интересов в Реймсе, он срочно связался с главами союзных государств и настоял, чтобы документ подписали Верховные командующие всех стран антигитлеровской коалиции, а не только главнокомандующие союзных войск, причем сделал это довольно деликатно.
— А первый протокол выбросили? — заинтересованно спросила Аня.
— Была принята договоренность считать Акт, подписанный в Реймсе, предварительным протоколом капитуляции.
— Слава Богу! — облегченно вздохнула Аня.
— Богу-то, конечно, слава, да не все люди во имя Его вершат свои дела, и не все памятуют о Нем, — многозначительно ответил святой воин. — На основании реймского соглашения Америка и Англия решили 8 мая официально объявить о победе над Германией. Ваше правительство не могло согласиться с этим.
— Легко на чужой шее кататься, — горько заметила Аня, и губы ее обиженно задрожали. — Пока они развлекались, как на курорте, наши солдатики еще столько крови пролили! «Победители»…
Победоносец Георгий сочувственно и понимающе посмотрел на нее, и Аню озарила догадка:
— Вот почему вы говорили про 8 мая? Они не хотят признавать нашу Победу?
Святой Георгий утверждающе кивнул головой.
— Да. И акт о капитуляции, воровским образом подписанный в Реймсе, для них удобная ширма, а берлинский Акт западные историки называют «ратификацией».
Аня ничего не сказала в ответ, только плечи ссутулила, да горькие складки легли в уголках предательски задрожавших губ.
— Это не всё, Анечка. Сейчас, наверное, ты увидишь и услышишь самое тяжелое и обидное. Ты не знаешь еще, что 70-летие вашей Победы Украина тоже отметила 8 мая, — в бесстрастном голосе Победоносца слышалось сожаление.
Аня безмерно удивилась:
— У меня уже голова кругом идет. Что вообще происходит? Сумасшедший дом какой-то! Я полжизни прожила на Украине, и всегда мы праздновали Победу 9 Мая. Это был святой для всех праздник. Свет перевернулся что ли?
— Пока не перевернулся, но при определенных условиях до этого недалеко. Смотри!
Пространство под ногами Ани разверзлось, и перед ней, одна за другой, начали разворачиваться мрачные, похожие на сцены Апокалипсиса картины. Она увидела огромную неряшливую площадь, уставленную зловеще-черными памятниками: неестественно женоподобный юноша с короткими крыльями и золотыми змейками в черных волосах, словно угрожая, воинственно занес меч, взирая снизу на вершину гигантской колонны, которая увенчивалась разухабистой бабенкой.
Почему-то эти фигуры, испещренные золотистыми знаками, и стоящий здесь же фонтан заставили Анино сердце тоскливо сжаться: ей почудилось, что она попала в застенки гестапо. «Ну и фантазия у меня разыгралась», — подумала было Аня, но голос Георгия Победоносца возразил:
— Ты не ошиблась: такие оккультные знаки использовались в III Рейхе.
По площади среди многолюдной незрячей толпы расхаживала женщина в синей куртке с хищным клювом орлицы. За ней следовала армия черных вертлявых существ, обмахивающихся хвостами, с отвратительными ухмылками на кривляющихся физиономиях. На сладострастных губах предводительницы запеклась кровь, круглые совиные глаза полыхали обжигающим пламенем, а шею обвивало ожерелье из змей. Женщина протягивала людям пакет со снотворным зельем, и они послушно тянулись к нему, зачерпывая зеленовато-мутную жижу горстями.
Аня в отвращении отшатнулась.
— Брр, какая мерзость! Зачем они пьют яд? Они же погибнут!
— Это твои духовные очи видят ее такой, — скорбно ответил Небесный воин. — Но эти люди беспечны, как дети. Они считают ее благотворительницей и искренним другом, а ее внешность кажется им не лишенной очарования.
Как только кто-нибудь подносил полученное зелье ко рту, черный воин, выбежав из строя, подскакивал к нему и набрасывал аркан на шею. Что тут начинало твориться с несчастным! Ане казалось, что она попала в фильм ужасов (хотя она таких фильмов и не смотрела, но представляла их именно так). И вот на площади почти не осталось людей. Одержимые черным воинством, они постепенно уподоблялись своим поработителям и их отвратительной предводительнице.
Горели покрышки. Горький дым ел глаза, поднимаясь до неба и заволакивая воздух темно-сизой пеленой. Черные хлопья сажи вьюгой летали в воздухе, и тот, на кого они попадали, начинал, что-то выкрикивая, прыгать. «Зима Апокалипсиса», — подумалось Ане. С трибун, выпучив глаза, бесновато визжали вожаки, и пена капала у них изо рта. Даже Гитлер, о котором Аня не могла вспоминать без содрогания, казался ей теперь не таким монстром по сравнению с выступавшими. Мрак поглотил всё…
— Как страшно… — прошептала Аня.
— Смотри, солдат, и мужайся, — сочувственно ответил святой и показал следующую картину.
По ночным улицам, скрывая лица, шагала возбужденная толпа с факелами, каждый в кольце черных вертлявых воинов, которых Аня видела на предыдущей живой картине. Головы людей были обтянуты черными масками с прорезями для глаз и рта.
Аня где-то уже видела такое.
— В фильмах про средневековье, — напомнил святой собеседник.
— Словно разбойники какие…
Толпа скандировала что-то воинственное и невразумительное. Аня разбирала лишь отдельные слова: «…гиляку …на ножи …прыйдэ …навэдэ …смэрть …понад усэ …слава …слава …слава». С каждым словом у них изо рта, как горошины из стручка, выскакивали черные шарики, тут же обраставшие хвостами, рожками и копытцами.
И вдруг она увидела, как в толпе, одна за другой, стали вскидываться в нацистском приветствии руки. Аня заслонила глаза.
— Хватит… Пожалуйста, хватит…
И наступила тишина, пугающая, зловещая, лживая… Был день. По тротуарам, с любопытством озираясь по сторонам, прогуливались дамы с блаженно-отсутствующими улыбками, стеклянным взглядом и алюминиевыми кастрюльками на головах. У некоторых оригиналок голову венчали дуршлаги и даже телеантенны. Обросшие неряшливой щетиной старики, укутанные в двуцветные желто-голубые флаги, сидели на табуретках в центре площади среди вывороченных булыжников, читая журналы. Пожилые старушки в двуцветных балетных пачках ядовито-желтого и ярко-голубого цвета выгуливали собачек, выкрашенных в такие же цвета, и девушка в зимней куртке, прикрывавшей маскировочные брюки, что-то меланхолично наигрывала на стоящем здесь же, на площади, желто-синем пианино.
— Они тоже ничего не хотели знать, — сурово сказал Победоносец Георгий, — и вот результат. В этой войне спрятать голову в песок не удастся, и нейтральных в ней нет. Своим равнодушием или надеждой отсидеться люди вольно-невольно принимают сторону черных сил.
На минуту Аня усомнилась в словах святого воина, и в уши ее ворвался крик ужаса. Кричали горящие люди, выпрыгивавшие из окон внушительного пятиэтажного здания с массивными колоннами, и Ангелы бережно принимали души несчастных страдальцев. Однако стоявшие внизу люди не только не плакали, не сострадали, не сочувствовали, не ужасались, но ликовали и радостно кричали: «Умри!» — а те, кто был наверху, чернея на глазах, добивали железными прутьями, сжигали заживо, душили несчастных, пытавшихся убежать.
Лицо Ани выразило нечеловеческую боль.
— Это даже не фашисты, — глотая ком в горле, сказала она. — Те чужих убивали, врагов, выполняя приказ. Это даже не шакалы: те просто, покорные инстинкту, сжирают слабых. Но и зверей чужие страдания не радуют, как этих… этих…
Она запнулась, не находя нужных слов.
— Не ищи: у людей нет таких слов, — услышала Аня и увидела фосфоресцирующие числа, мерцающие белым, черным и огненно-красным цветом: 18, 11 и 71.
— Что это обозначает? — безучастно спросила она: от увиденных картин она чувствовала себя выжженным полем.
— На стороне правды и человеческих норм морали было 18 % горожан; сторонники черных сил составляли 11 %, а 71 % считали, что происходящее их не касается, прежде чем в Одессе случилась эта трагедия.
— В Одессе? — безучастно-ровным голосом переспросила Аня. — Там мой свекор учился.
И она заплакала, давая выход скопившемуся внутри напряжению и ужасу. Георгий Победоносец терпеливо ждал, пока Аня справится с шоком. Немного успокоившись, она догадалась:
— Значит…
— Значит, только 18 % одесситов не захотели принимать миропорядок, основанный на лжи и насилии.
— Но, может, остальные просто не знали о происходящем?
Ничего не ответил Победоносец, но в открывшейся под ногами бездне Аня увидела нечто выходящее за рамки обыденной действительности.
В уютной квартире перед экраном монитора, на который проецировались виденные Аней сцены, сидел юноша в немецкой каске и с аппетитом, громко причмокивая, поедал мясные консервы. Время от времени отрываясь от приятного для него занятия, он с не меньшим удовольствием печатал комментарии: «Колорады подохли!.. Майские шашлычки приготовились!..». Всё поплыло у Ани перед глазами. Теперь сквозь туман, застилавший глаза, она различала лишь отдельные слова: «Ватнiкi … Так i треба[1]… Смаженi окорочка…». Написанное, словно ртуть, собиралось в шарики и превращалось в капли крови, стекавшие с экрана.
— Это еще чудовищнее, чем сожжение людей! — возмутилась Аня.
— Согласен.
— Как толь…— брезгливо начала она, но договорить не успела.
Лежавшая в углу ветошь, которую Аня сначала приняла за сопревший, заплесневелый мох, покрытый слизью, зашевелилась, и оттуда показались щупальца спрута. Всё удлиняясь и удлиняясь, они расползались вширь, а самый толстый отросток стал тянуться ввысь и вскоре превратился в змеиное туловище. Пока оно раскачивалось взад-вперед, то, что Аня сочла ветошью, начало приподниматься и оказалось подобием человеческого туловища, а змея — шеей, на которой, как локатор, вращался шестигранник с ушами летучей мыши. Каждая грань представляла собой отверстие, в котором, как в детском диаскопе, менялись лица, почему-то все, как одно, кривые.
— Что это за тварь? — с отвращением спросила Аня.
— Их называют троллями, а еще диванными войсками.
— Войсками? Их что, много? Это же мутант какой-то!
И опять вместо ответа Аня увидела призрачно возникшие в воздухе бесчисленные полки, марширующие по всему миру, — от Америки до границ России.
Тролль потянулся и, пошатываясь, направился к компьютеру.
— Ну, нарештi! — недовольно пробурчал юноша, соскребая остатки тушенки со стенок походного котелка и облизывая ложку. — Скiльки можна прохолоджуватися?
— Don't worry[2], — грассируя, ответил тролль, покровительственно похлопав по каске.
Гадко ухмыляясь, он сел за клавиатуру, и на экране появилась фраза: «В 1941 году Россия напала на Германию», а из букв поползли скорпионы и тарантулы.
— Я поняла, что мне надо делать: я должна вспомнить всю войну, чтобы они не украли нашу Победу.
— И вашу память, — тихо добавил Победоносец Георгий.
[1] В переводе с украинского — «Ватники… Так и надо… Жареные окорочка…». — Примеч. авт.
[2] В переводе с английского: «Не парься». — Примеч. авт.