«Надо, ох как надо навестить свекровь, и на душе что-то неспокойно, ведь человеку перевалило за восемьдесят. Кто знает, можно и не успеть сказать: «прости».
Так размышляла Вера и тут же задала себе вопрос: «А за что прости?»
Стала вспоминать и не могла припомнить, чтобы они друг друга словом, делом обидели, а там, кто знает? Ведь молодая была, неумеха, гонористая, может, взглядом, высказыванием, поступком когда-то и обидела. Нет, надо ехать поскорее, надо!
Маленькая, худенькая, как в деревне говорят: дробненькая, аккуратненькая, с улыбкой ребёнка, встретила свою невестку свекровь, и как всегда слезы в вопросах о внучках, о правнуках, не забыла спросить, не обижает ли муж? Вообще-то мужа она называла по старинке — хозяином. Вера, улыбаясь, ответила, что все хорошо, и мама вздохнула так, как будто груз с груди упал, перекрестилась, поблагодарила бога и обняла сноху.
Всегда ей хотелось остаться наедине с Верой, поговорить по душам, чтобы никто не мешал, хотела этого и Вера, но не всегда получалось. Когда жила мама с невесткой, то стеснялась остаться наедине с Верой, боялась, что невестка подумает, что жалуется на свою жизнь, когда жила с дочкой, то вроде бы ничего от дочки не скрывала, но все равно боялась сказать лишнее. А вот сейчас она просто настояла на уединении, несмотря ни на что.
Сели рядышком и, глядя на маму, и по выражению лица Вера поняла, что предстоит разговор.
— Кто знает, сколько мне осталось жить, хочу попросить прощения у тебя, вроде и не припомню, чтобы обижала, но вдруг когда-то может взглядом, словами, поступком обидела. Прости меня, мы ведь на одни и те же вещи могли смотреть по-разному. Я прожила долгую жизнь, да ты не молодая, поймёшь меня, слушай внимательно. Ты счастливая, у тебя дочки просто умницы, но запомни, не успеешь оглянуться, как старость наступит, никогда не покидай своего гнезда пока в силе, как бы тебя не уговаривали. Запомни, в жизни лучше принимать гостей, чем быть в гостях. Я сделала большую ошибку, думала, что пожалела детей, чтобы они ко мне не мотались, чтобы я была на глазах, а я, наоборот, усложнила им жизнь, и не потому, что я или они плохие, а потому, что рано или поздно я стала обузой, стала их раздражать, стала помехой. Я порой не знала, как себя вести. Если старалась быть незаметной, то называли меня царицей, мол, все ждёт, когда позовут, подадут, предложат, а если была побойчее, то обижались и высказывали, мол ты тут не хозяйка, без тебя решим и без тебя всё знаем.
А разве легко, когда недослышишь? Они просто машут рукой, мол, иди к себе, тебе то что? А разве легко было, когда наступает весна, а я была ещё в силе, мне хотелось подсказать — что, где, когда посадить Земли-то вон сколько вокруг особняка, а мне говорят, иди, не твоё дело, что тебе надо? Ты живешь в чистоте, в тепле, накормлена, что тебе не хватает? Иди домой. У меня перед глазами свой дом и свой огород стояли, и так больно на душе становилось. Там все бурьяном заросло, а я здесь только под ногами мешаюсь. Первое время дня не было, чтобы свой дом не снился. Просыпаясь, я тогда с дочкой жила, делами тоску убивала, и в огороде помогала, кушать готовила, даже в лес ходила за грибами, правда всегда себя ругала, какая я дура, так рано уехала, а вон сестре дети провели газ, воду, туалет дома, душевую кабину поставили. Сама себе хозяйка, а я так не смогла. Теперь ходи, заглядывай в глаза, угадывай, когда спросить? Как спросить? И вообще, можно ли спросить?
Я своих детей очень люблю и на них не обижаюсь, обижаюсь на себя, что рано уехала из своего дома. Вот здесь все камень и камень, плитка вокруг дома и тропинки-то нет, да и русской печки нет, а я ведь крестьянка, мне бы руками землю потрогать и босяком постоять на траве, конечно, что с меня взять, недослышу, недовижу. Я же чувствую и знаю, что лишняя в этих каменных стенах. Нет, нет, дети мои самые лучшие, это я дура, рано уехала. Знаешь, Вера, ты думаешь я мало смерти
просила у бога? Нет, я устала просить, ложусь спать и молюсь за всех, и прошу господа — дай мне лёгкую и быструю смерть, не за себя прошу, а чтобы детям было легче, чтобы я нележачая была, чтобы не выносили горшка из-под меня, защити их от моей немощной старости. Ну и что, что они в глаза спрашивают, когда я помру? Это они от усталости, а так они добрые, ну и что, что, когда я упала и голову разбила, врача не вызвали, так я старая, что врачей от нормальных людей отрывать. Ну и что, когда я переспрашиваю, они не отвечают, так зачем мне лезть в чужие дела? Ну и что, что со мной не разговаривают? А когда им лясы точить? Да я что могу им сказать, что тоскую по селу, по дому, по саду, по печке? Так сама виновата. Вот и прошу господа, чтобы развязала я руки детям, я же не слепая, и душу у меня не вынули, я что, глупая? Не знаю разве, что хороша та свекровь, которая на ночь не остаётся в гостях, и хороша теща та, которую зять видит только во сне. Это я смеюсь, хотя по жизни это так. Я на невестку не обижаюсь: я в чистоте, в тепле, накормлена, пенсию, правда, всю до копейки отдаю, продукты-то дорогие, да и пенсия не велика, невестка для меня много сделала, и я бы рада отблагодарить, но чем? Только словами и молитвами. А люди-то в родном селе все умнее меня, все по своим домам сидят, все газ провели, воду, не как раньше, что не жить-то в родной хатке? Магазинов полно, и в магазине продуктов не как раньше, детки ко всем едут, что не жить-то? Виновата я перед детьми, живу долго. Свою маму не помню, меня мачеха растила, отец на войне погиб, и муж у меня рано умер, и сыночка я схоронила — твоего мужа, и не померла я от горя, и сейчас нет, чтобы лечь и умереть, опять встаю и только мешаю сыну и снохе. У них своя жизнь, свои дети, свои проблемы, я ведь тоже требую внимания, за мной уход нужен, года-то какие? Я у них время ворую, силу, здоровье. Вот что хочу тебе Вера приказать, может бог милость окажет, приберет меня, приезжайте хоронить, и схороните меня в селе рядом с мужем и с сыном, не дело мне на чужом кладбище мыкаться, а то сноха поговаривает, что схоронят меня у них, за их поселком.
Вера не перебивала свекровь и не успокаивала, знала, что надо ей высказаться.
— Может меня бог наказывает? Может я там не нужна? Я ведь, Вера, вспоминаю свою жизнь и поняла, что всю время в страхе прожила, сначала мачехи боялась, все угождала ей, боялась прогневить, потом боялась мужа, вышла замуж, совсем не зная его, боялась, а вдруг пьяный — дурной, а вдруг не угожу. Слава богу, хорошим был, пять сыновей и дочь растили. Боялась за ребят, чтобы не пили, не бедокурили, чтобы учились, женились, хорошими людьми были. Муж, фронтовик, с ранениями, всегда боялась за него, лучший кусок ему и детям, вот и с переездом детям побоялась отказать, и сейчас боюсь, что бог мои молитвы не услышит. Вот так-то, Верочка! Жизнь прожить — не поле перейти, и поплакать в волю пришлось, и порадоваться бог дал, а уж поработать…
И свекровь своими маленькими руками провела над головой, мол, выше крыши.
— Я счастливая тем, что детей вырастила, никто с пути не сбился, что внуки хорошие по жизни с богом пошли, я всем желаю здоровья, счастья, достатка, мира в семьях, люблю всех, переживаю за всех, жду всех в гости, обнять всех хочу, попросить прощения, что долго живу. Тут свекровь заплакала и еле, еле прошептала:
— И я домой хочу…
Наталья Артамонова