Фрагмент мини-романа «Зимние каникулы»
Общаться как летом почему-то не получалось. Алешка вообще не появлялся — но они с Никитой и раньше почти не разговаривали, а вот Катя постоянно ускользала — непривычно зимняя, не в шортах и майке, а в джинсах и ковбойской рубашке в красно-синюю клетку, всегда такая аккуратная, с неприступно-прямыми плечами.
Может, не хватало дачной романтики?
Но в городской квартире Перехватовых было не хуже, чем на даче. И тетя Вера со своим стилем жизни совершенно та же самая: вместе с ней влетало ощущение праздника, хотя не было ни пения, ни музыки, ни прочих атрибутов, а, напротив, всем раздавались разнообразнейшие задания. И жизнь не просто кипела, а бурлила, похожая на подготовку к чему-то огромному — что будоражило больше, чем любое торжество.
Племяннику она выдала метровую линейку и скользкий тяжелый рулон кальки. Это было достаточно сложно — перевести выкройку с журнального разворота, где перепутано множество разноцветных линий и пунктиров.
— Мама и меня пыталась припрячь, но поняла, что бесполезно, — сказала Катя.
Она раскрывала коробки с елочными игрушками, которые Алешка вытащил из кладовки. Живая пахучая елочка стояла тут же, в прихожей.
Большая прихожая называлась комнатой Арчи, потому что там стояло кресло, в котором пудель спал. А еще там были другие кресла, книжные стеллажи и телевизор, по которому сейчас шел мультик «Двенадцать месяцев».
На круглом столе, превращенном в овал более темной раскладной серединкой, громоздилась швейная машинка, лежали куски тканей и пакеты с лоскутами, среди которых один клетчатый явно был от Катиной ковбойки. Клубились кружева и нитки, какие-то резинки, тесьма, — чтобы всё это смотать и разобрать, казалось, потребуется вечность. Охапками лежали журналы мод, новые блестящие и старые, без начала и конца.
Это было царство тети Веры, которую шитьё якобы успокаивало. Никита чертил на том же столе, втягивая ноздрями новизну этого женского царства. Его мать тоже любила рукодельничать, но дома всё всегда было на своих местах, в специальных коробочках…
А у Перехватовых даже специальные коробки оказывались с сюрпризами. Катя раскрыла очередную… Вместо елочных игрушек там были разрозненные тома Золя в позолоченном переплете, старые книги из серии ЖЗЛ, альбом «Дрезденская галерея». А под книжками — пакет с черно-белыми фотографиями с зубчиками по краям, где мама — надо же — еще без папы.
А что это на самом дне? Константин Федин, «Необыкновенное лето». Огромный, как энциклопедия, и совсем уж исторический, со старинной орфографией — всякими «итти», «шол» и «чорт» через «о»…
— Ты откуда эти реликвии вытащил?
Никита оглянулся — на пороге Алешка. Церемонно поклонился родственнику, подошел, не раздеваясь:
— Да оттуда же, с верхней полки. Нашли, куда елочные игрушки упрятать. Я в том году хотел их вниз поставить, так мама говорит: а вдруг на них сверху что-то упадет. Я ей: а вдруг они сами сверху упадут — но дешевле оказалось запихнуть, куда она сказала, чем переспорить… Ого, книженции! То-то я тащу и думаю: что же это за игрушки, прямо кирпичи какие-то.
Тон у него был все такой же иронично-снисходительный, он все так же играл бровями, передергивал плечами, задирал нос и изображал из себя делового — и все так же не замечал Никиту. Сновал по комнате и зачем-то рылся на всех полках.
— Кать, где мой «Винстон»? Мама, похоже, реквизировала новую пачку. Не выкинула же она ее? Где-нибудь спрятала.
На Катю его превосходство не действовало, она продолжала протирать елочные игрушки и надевать их на свежие ниточки.
Перехватов-младший цепким взглядом окинул книжные ряды и, обернувшись, подмигнул Никите. И Никита с бешеным стыдом почувствовал, что сию секунду приниженно и радостно продал бы душу за его свойский жест. Только сначала была угодливая радость, а потом уж бешеный стыд.
А Алексей оттягивал несколько книжек за верх корешков, словно на резинке — и, заглянув в пространство за ними, с легким щелчком отправлял назад, тут же отщелкивая новую партию. Наконец извлек нераспечатанную пачку, спокойно распечатал, тут же красиво закурил и любезно предложил сначала Никите, потом:
— Катька, не научилась?
Катя дернула плечом и язвительно повторила:
— Не научилась.
— А что, где-то училась?
Он сидел на краешке стола, почти спиной к Никите, смотрел по-доброму, а в глазах плясали внимательные чертики. Губы Кати против воли поползли в улыбку.
— В школе в туалете, — сказала она. — Кондакова принесла пачку «Кэмела», мы дверь заперли шваброй и все пробовали. В прошлом году еще. Мне не понравилось.
Алешка смеялся, но необидно. Он побольше повернулся к Никите и начал рассказывать, как сам обучался в школьном туалете — словно это было лет сорок назад. Было очень приятно сидеть тесной компанией и разговаривать обо всяких всем близких вещах — но вот Алексей легко поднялся, небрежно сказал «ну пока» и пошел. Кажется, опять на эту свою работу.
Снова повисло молчание. Необыкновенное лето ушло невозвратно, и придется знакомиться заново и заново искать общий язык.
Катя рассматривала белую стеклянную собачку — на лапке у нее давно была дыра, а теперь и хвостик отбился. А у золотой космической ракеты золото облезло в нескольких местах. Заколебалась: вешать их или уже не надо? Это самые старые игрушки, намного старше и ее, и Алешки. Неужели когда-нибудь они совсем разобьются?
— Может, их на самый верх? — подсказал Никита. — Они старенькие, но интересные такие. И потом, будет же год собаки. И лучше не на ниточки повесить, а на скрепки, так надежней.
Разогнул скрепку и показал способ.
— Отлично, — оценила Катя. — Я и не знала, что так можно. — Она была рада, что есть законный повод не просто оставить подбитую собачку в строю, но и поместить ее на почетное место. Никита молодец, соображает. — Я эту собачку больше всех люблю — не то что всякие тупые шары. Знаешь что? Пойдем смотреть город. Я только в чат загляну.
Заметила, как тает оживленное выражение на лице Никиты:
— Да это же одна минута! Можешь пока пообедать.
Друзья, а вы наряжаете дома елку? Большую или маленькую? Живую или искусственную? Как считаете, уже пора или надо перед самым праздником?