Они у всех есть, знаю – до самого последнего вздоха, выпускающего душу на свободу. А пока они, зайчики те самые золотистые, греют изнутри, заливают счастливой тоской по минувшему, канувшему, но – незабываемому…
Первое самое сохранившееся ощущение этого мира – чистота и белизна. Меховой шарик в нахлобученной чёрной цигейковой шубёнке, затянутой тонким коричневым кожаным ремешком, светло-коричневой шапке без козырька, с двумя ушами, в валенках серых; лицо до самых глаз обмотано бело-зелёным, противно колючим и влажным от дыхания шарфом.
Шарик изумлён, замер изваянием на ошеломляющем морозе, впитывает этот слепящий белоснежный мир: яростное ледяное солнце пронизывает глаза до самого дна, опаляющий горло даже через шарф воздух с невидимыми кисло-странными завитками дымка от печей вливается внутрь шарика, оставляя там след и память навсегда уже, а вокруг – белые беспредельные снега, пылающие мириадами разноцветных от солнца снежинок.
В огромном небе рокочет самолёт – и шарик спокоен в безграничности двора и мира: там летит папа. Значит, всё безопасно. И шарик, раздуваясь непомерно от переполняющего его счастья, тоже хочет туда, ввысь, где просторно, свободно, красиво. Туда, где вкусно пахнущий кожей, сапогами, табаком и «Шипром» папа держит сильными руками с татуировкой на левом запястье лётной «птички» и ухмыляющемся месяцем с трубкой во рту на левом предплечье штурвал транспортника и поглядывает вниз – где там мой шарик, мой грибочек?
( Продолжение следует...)