6 декабря 2022
А в следующих строках заключён, на мой взгляд, главный посыл, квинтэссенция, если так можно выразиться, этого произведения - русофобия:
"Молитесь, толстые прелаты,
Мадонне розовой своей.
Молитесь! - русские солдаты
Уже седлают лошадей".
Вторая строка последнего катрена очень важна в понимании отношения - не исключено, личного - ко Христианству. Тем более, что во втором катрене г-н Эйснер, в самом начале нашествия, пишет: "Легко вонзятся пики в небо". И это не только, точнее, не столько, гипербола.
"Если Бога нет, всё позволено".
Примитивные религиозные верования язычников сводятся к физической жертве, приносимой, чтобы умилостивить злых или добрых духов Природы, а не духовной жертве, которая посвящается человеком Богу. Да, за Христианством - точнее, его "толкованием" - тянется кровавый след "любви к ближнему", однако, Православие никогда не было замечено в чудовищных преступлениях, совершённых тем же католицизмом "во имя веры".
Если и есть что-то общее между Западной и Восточной ветвями Христианства - это Мадонна, или Богородица, одинаково чтимая и католиками и православными. Но для диких язычников - Она просто обычный предмет, не представляющий к тому же материальной ценности (г-н Эйснер повторяет разрушение Храмов, надругательство над христианскими Святынями, на протяжении всего пути нашествия своих варваров).
Задача, которую ставил перед собой г-н Эйснер решена - вся первобытная, звериная дикость, варварство, коварство, подлость, жестокость, кровожадность, безжалостность казаков, калмыков, черкесов, киргизов, татар - соединяются в одно: "русский солдат". И, конечно, не случайно "русский солдат" вынесен в последний катрен - запоминается именно последнее.
Г-н Эйснер, по всей видимости, использует парафраз высказывания, которое приписывается Николаю I(2) и которое поднимается как знамя разномастными русофобами, усмотривающим в нём "доказательство" того, что Русской национальности не существует и никогда не существовало, а была, есть и будет всегда - наднациональная категория, объединяющая все нации, народы и народности в "прилагательном" Русский.
РСФСР, в лице не-Русских политических руководителей, продолжило политику Российской империи, провозгласив появление суперэтноса - советского народа, одновременно создав национальные Республики и заместив Русскую национальную идентичность и Русское самосознание идеей интернационализма. Иными словами: всесторонняя поддержка национальной идентичности национальных Республик и идеологическая кастрация Русского народа интернационализмом. При этом, усиленно создавался образ "старшего русского брата, мудро руководящего братьями младшими в национальных Республиках, в которых "центр" проводил добровольно-принудительную русификацию, в которой позже "братские народы" обвинят "Русского колонизатора и оккупанта, ответственного за геноцид и отбрасыванием на века цивилизационного развития малых народов", создав условия - унижения, оскорбления, убийства, изнасилования, безправность - для выдавливания Русского населения из "независимых станов".
Стоит заметить особо: Русский, как собирательный образ, не распадается, на калмыко-еврея тов. Ленина, грузина тов. Сталина, украинца тов. Хрущёва, еврея тов. Брежнева, еврея тов. Андропова, еврея тов. Горбачёва, еврея тов. Ельцина, цельно представ Русским народом, которого как бы нет, когда речь идёт о Русской национальной идентичности, и который, несомненно, есть, когда речь идёт об оплате по историческим счетам. Неудивительно, поэтому, что в этой извращённой логике Шая Голощёкин, обвиняемый казахами в "голодоморе", теми же казахами объявляется Русским. Неудивительно, поэтому, что извращённая логика русофоба г-на Эйснера - и г-на Прилепина, публикацией "великих стихов" подобную логику разделяющего - вкупе с его садистической патологией, закрепляет в бессознательном недалёкого обывателя(3) прямую связь между убийствами, изнасилованиями, мародёрством, животной дикостью, азиатчиной etc., и... Русским солдатом.
(1) и как самоуверенно-надменное обращение г-на Эйснера к Европе разнится с миролюбием, но твёрдостью и силой слов в песне из кинофильма "Максим Перепелица":
"Пусть враги запомнят это -
Не грозим, а говорим:
Мы прошли, прошли с тобой полсвета,
Если надо - повторим".
(2) Якобы озвучившему в беседе с маркизом Астольфом де Кюстином - который якобы описал "прообраз имперской идеи" в своей книге "Россия в 1839 году" - что евреи, молдаване, армяне, немцы, татары (в разных версиях упоминаются разные народы) известны под общим названием - "русские", что является русофобским вбросом.
Вариация первая:
"Император Николай I однажды на придворном балу спросил маркиза Астольфа де Кюстина, спасавшегося в России от французской революции:
— Маркиз, как вы думаете, много ли русских в этом зале?
— Все, кроме меня и иностранных послов, ваше величество!
— Вы ошибаетесь. Вот этот мой приближённый — поляк, вот немец. Вон стоят два генерала — они грузины. Этот придворный —татарин, вот финн, а там крещёный еврей.
— Тогда где же русские? — спросил Кюстин.
— А вот все вместе они и есть русские".
При этом, авторы русофобского пасквиля указывают Великую французскую революцию, которая, как известно, началась в 1789 году, то есть за 50 лет до описываемых событий (1839 год).
Вариация вторая:
«Император Николай, подойдя ко мне, с улыбкой спросил, показывая на присутствующих: "Вы, вероятнее всего, думаете, что находитесь среди русских, но вы ошибаетесь: вот немец, там поляк, тут армянин, вон грузин, там, подальше, — татарин, здесь — финляндец, а все это вместе и есть Россия» — маркиз Астольф де Кюстин, «Россия в 1839 году».
Ни одного из этих двух вариантов, ни в одном из четырёх томов (Русский перевод в двух томах) книги Астольфа де Кюстина нет. Есть близкий по форме, но совершенно иной по смыслу.
"Перед ужином императрица, восседавшая под балдахином из редкостных растений, сделала мне знак приблизиться, и не успел я повиноваться, как к волшебному бассейну, чья бьющая вверх струя освещала нас бриллиантовой россыпью и освежала благовонными испарениями, подошел сам император. Взяв меня за руку, он подвел меня к креслам своей супруги, остановившись в нескольких шагах от нее; здесь ему было угодно долее четверти часа беседовать со мною о различных интересных предметах: государь этот говорит с вами отнюдь не так, как большинство государей — единственно для того, чтобы все видели, что он с вами говорит. Первым делом он в нескольких словах похвалил красоту и стройный порядок празднества. Я отвечал, что «удивляюсь, как он, ведя жизнь столь деятельную, умеет найти время для всего, и даже для того, чтобы разделить удовольствия толпы».
— По счастью, — продолжал он, — механизм управления в моей стране весьма прост; когда бы при наших расстояниях, создающих трудности во всем, правление было сложным по форме, для него недостало бы головы одного человека. Я был поражен и польщен такой откровенностью; император, лучше чем кто-либо понимая, о чем ему не говорят, произнес в ответ на мои мысли:
— Я потому так разговариваю с вами, что знаю — вы можете меня понять; мы продолжаем дело Петра Великого.
— Он не умер, Ваше Величество, его гений и воля по-прежнему правят Россией.
Когда прилюдно беседуешь с императором, вокруг собирается множество царедворцев, но держатся они на почтительном расстоянии, так что никто не может слышать слов повелителя, на которого, однако, устремлены все взоры. Если государь удостаивает вас беседы, вы попадаете в затруднительное положение, но отнюдь не из-за него, а из-за придворных. Император продолжал:
— Исполнять эту волю весьма непросто; всеобщая покорность заставляет вас думать, будто у нас царит единообразие — избавьтесь от этого заблуждения; нет другой страны, где расы, нравы, верования и умы разнились бы так сильно, как в России. Многообразие лежит в глубине, одинаковость же — на поверхности: единство наше только кажущееся. Вот, извольте взглянуть, неподалеку от нас стоят двадцать офицеров; из них только двое первых русские (курсив мой) за ними трое из верных нам поляков, другие частью немцы; даже киргизские ханы, случается, доставляют ко мне сыновей, чтобы те воспитывались среди моих кадетов, вон один из них, — с этими словами он указал мне пальцем на маленькую китайскую обезьянку в диковинном бархатном костюме, с ног до головы усыпанную золотом; на голове у юного азиата красовалась высокая прямая шапка с острым верхом и большими, загнутыми кверху круглыми отворотами, похожая на шутовской колпак.
— Вместе с этим мальчиком здесь воспитываются и получают образование за мой счет двести тысяч детей".
Россия в 1839 году: В 2 т. Пер. с фр. под ред. В. Мильчиной; коммент. В. Мильчиной и А. Осповата. Т. I / Пер. В. Мильчиной и И. Стаф.— М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996.— 528 с.— (Записи Прошлого). ISBN 5-8242-0045-9 стр. 199-200.
Очевидно, что Император разделяет Русских и инородцев, которые содержаться за счёт него. Точнее, за счёт миллионов русских крепостных рабов. Позднее, повторюсь, РСФСР продолжит эту "имперскую политику".
Оригинал на французском:
"Avant l'heure du souper l'Impératrice assise sous son dais de verdure exotique me fit signe de m'approcher d'elle: à peine avais-je obéi que l'Empereur vint près du bassin magique dont la gerbe d'eau jaillissante nous éclairait de ses diamants en nous rafraîchissant de ses émanations embaumées. Il me prit par la main pour me mener à quelques pas du fauteuil de sa femme, et là il voulut bien causer avec moi plus d'un quart d'heure sur des choses intéressantes; car ce prince ne vous parle pas comme beaucoup d'autres princes, seulement pour qu'on voie qu'il vous parle.
Il me dit d'abord quelques mots sur la belle ordonnance de la fête. Je lui répondis «qu'avec une vie aussi active que la sienne, je m'étonnais qu'il pût trouver du temps pour tout et même pour partager les plaisirs de la foule.
—Heureusement, reprit-il, que la machine administrative est fort simple dans mon pays: car avec des distances qui rendent tout difficile, si la forme du gouvernement était compliquée, la tête d'un homme n'y suffirait pas.»
J'étais surpris et flatté de ce ton de franchise; l'Empereur qui, mieux que personne, entend ce qu'on ne lui dit pas, continua en répondant à ma pensée: «Si je vous parle de la sorte, c'est parce que je sais que vous pouvez me comprendre: nous continuons l'œuvre de Pierre-le-Grand.
—Il n'est pas mort, Sire, son génie et sa volonté gouvernent encore la Russie.»
Quand on cause en public avec l'Empereur, un grand cercle de courtisans se forme à une distance respectueuse. De là personne ne peut entendre ce que dit le maître sur lequel s'arrêtent cependant tous les regards.
Ce n'est pas le prince qui vous embarrasse quand il vous fait l'honneur de vous parler, c'est sa suite.
L'Empereur reprit: «Cette volonté est bien difficile à faire exécuter: la soumission vous fait croire à l'uniformité chez nous, détrompez-vous; il n'y a pas de pays où il y ait autant de diversité de races, de mœurs, de religion et d'esprit qu'en Russie. La variété reste au fond, l'uniformité est à la superficie: et l'unité n'est qu'apparente. Vous voyez là près de nous vingt officiers: les deux premiers seuls sont Russes, les trois suivants sont des Polonais réconciliés, une partie des autres sont Allemands, il y a jusqu'à des khans de Kirguises qui m'amènent leurs fils pour les faire élever parmi mes cadets: en voici un,» me dit-il en me montrant du doigt un petit singe chinois dans son bizarre costume de velours tout chamarré d'or; cet enfant de l'Asie était coiffé d'un haut bonnet droit, pointu, à grands rebords arrondis et retroussés, semblable à la coiffure d'un escamoteur.
«Là deux cent mille enfants sont élevés et instruits à mes frais avec cet enfant".
Ссылка на оригинальный текст: https://www.gutenberg.org/cache/epub/25850/pg25850.html
Машинный перевод Deepl-translate https://www.deepl.com/translator-mobile
"Перед ужином императрица, сидящая под балдахином из экзотической зелени, поманила меня подойти к ней: едва я послушался, как император подошел к волшебному бассейну, чья журчащая вода освещала нас своими бриллиантами и освежала своими бальзамическими эманациями. Взяв меня за руку, он провел меня несколько шагов к креслу своей жены, и там он был готов говорить со мной более четверти часа об интересных вещах; ведь этот принц говорит с вами не так, как многие другие принцы, а только так, чтобы было видно, что он говорит с вами.
Сначала он сказал мне несколько слов о прекрасном порядке проведения фестиваля. Я ответил, что "при такой активной жизни, как у него, я был поражен, что он мог найти время для всего и даже для того, чтобы разделить удовольствия толпы".
- К счастью, - продолжал он, - административный механизм в моей стране очень прост: ведь при расстояниях, которые все усложняют, если бы форма правления была сложной, головы одного человека было бы недостаточно.
Я был удивлен и польщен таким откровенным тоном; император, который, как никто другой, слышит то, что ему не говорят, продолжал, отвечая на мою мысль: "Если я говорю с вами таким образом, то потому, что знаю, что вы можете меня понять: мы продолжаем дело Петра Великого.
- Он не умер, сир, его гений и его воля все еще правят Россией".
Когда кто-то публично беседует с императором, большой круг придворных формируется на почтительном расстоянии. Оттуда никто не слышит, что говорит хозяин, но все взгляды устремлены на него.
Не принц смущает вас, когда оказывает вам честь говорить с вами, а его свита.
Император продолжал: "Эту волю очень трудно исполнить: покорность заставляет вас верить в единообразие среди нас, но вы ошибаетесь; нет страны, где было бы столько разнообразия расы, нравов, религии и духа, как в России. Разнообразие остается на дне, единообразие - на поверхности, а единство лишь кажущееся. Вы видите там около нас двадцать офицеров: только первые двое - русские, следующие трое - примиренные поляки, некоторые другие - немцы, есть даже киргизские ханы, которые приводят ко мне своих сыновей, чтобы они воспитывались среди моих кадетов: Вот один из них, - сказал он, указывая на маленькую китайскую обезьянку в странном костюме из бархата, украшенном золотом; на этом дитя Азии была высокая, прямая, остроконечная шапочка с большими закругленными и свернутыми краями, похожая на головной убор эскамолога.
"Там двести тысяч детей воспитываются и обучаются за мой счет вместе с этим ребенком".
(3) При этом семена русофобии падают на подготовленную интернационализмом почву, приводя в экстатический зуд "имперцев", стремящихся вернуться в состояние "огромности, массивности, колоссальности", неестественно увлекаясь размерами по Фрейду. Целевая аудитория г-на Прилепина, разумеется, не вся, восторженно приняла "великие стихи" г-на Эйснера, извращённую же детализацию отдельных строк текста воспринимая как
а) каждый увидел своё (кто-то навоз, кто розу),
б) на войне жестокость неизбежна, как следствие отмщения (правда, умышленное отсутствие причин для набега диких полчищ компенсируется убеждением "на нас всегда нападали первыми"),
в) "Да, мы такие, какими нас хотят видеть! Наша мягкотелость и доброта закончились!".
И никто - за исключением разделяющих взгляды г-на Эйснера (навроде тов. Прилепина) - не видит несоответствия между образом Русского солдата, ценою собственной жизни не раз спасавшего жизни и независимость других, и теми, которых "тьмы и тьмы и тьмы" не по А. А. Блоку, который хотя и писал своих "Скифов" с точки зрения Запада, но, скорее неумышленно, ввёл в канву произведения двусмысленность его толкования. В отличие, к примеру, от Ф. И. Тютчева:
"Из переполненной Господним гневом чаши
Кровь льется через край, и Запад тонет в ней.
Кровь хлынет и на вас, друзья и братья наши —
Славянский мир, сомкнись тесней…
«Единство, — возвестил оракул наших дней,
— Быть может спаяно железом лишь и кровью…»
Но мы попробуем спаять его любовью —
А там увидим, что прочней…".
1870 г.
Или А. Т. Твардовского:
По дороге на Берлин
Вьется серый пух перин.
Провода умолкших линий,
Ветки вымокшие лип
Пух перин повил, как иней,
По бортам машин налип.
И колеса пушек, кухонь
Грязь и снег мешают с пухом.
И ложится на шинель
С пухом мокрая метель...
Скучный климат заграничный,
Чуждый край краснокирпичный,
Но война сама собой,
И земля дрожит привычно,
Хрусткий щебень черепичный
Отряхая с крыш долой...
Мать-Россия, мы полсвета
У твоих прошли колес,
Позади оставив где-то
Рек твоих раздольный плес.
Долго-долго за обозом
В край чужой тянулся вслед
Белый цвет твоей березы
И в пути сошел на нет.
С Волгой, с древнею Москвою
Как ты нынче далека.
Между нами и тобою -
Три не наших языка.
Поздний день встает не русский
Над немилой стороной.
Черепичный щебень хрусткий
Мокнет в луже под стеной.
Всюду надписи, отметки,
Стрелки, вывески, значки,
Кольца проволочной сетки,
Загородки, дверцы, клетки -
Все нарочно для тоски...
Мать-земля родная наша,
В дни беды и в дни побед
Нет тебя светлей и краше
И желанней сердцу нет.
Помышляя о солдатской
Непредсказанной судьбе,
Даже лечь в могиле братской
Лучше, кажется, в тебе.
А всего милей до дому,
До тебя дойти живому,
Заявиться в те края:
- Здравствуй, родина моя!
Воин твой, слуга народа,
С честью может доложить:
Воевал четыре года,
Воротился из похода
И теперь желает жить.
Он исполнил долг во славу
Боевых твоих знамен.
Кто еще имеет право
Так любить тебя, как он!
День и ночь в боях сменяя,
В месяц шапки не снимая,
Воин твой, защитник-сын,
Шел, спешил к тебе, родная,
По дороге на Берлин.
По дороге неминучей
Пух перин клубится тучей.
Городов горелый лом
Пахнет паленым пером.
И под грохот канонады
На восток, из мглы и смрада,
Как из адовых ворот,
Вдоль шоссе течет народ.
Потрясенный, опаленный,
Всех кровей, разноплеменный,
Горький, вьючный, пеший люд...
На восток - один маршрут.
На восток, сквозь дым и копоть,
Из одной тюрьмы глухой
По домам идет Европа.
Пух перин над ней пургой.
И на русского солдата
Брат француз, британец брат,
Брат поляк и все подряд
С дружбой будто виноватой,
Но сердечною глядят.
На безвестном перекрестке
На какой-то встречный миг -
Сами тянутся к прическе
Руки девушек немых.
И от тех речей, улыбок
Залит краской сам солдат;
Вот Европа, а спасибо
Все по-русски говорят.
Он стоит, освободитель,
Набок шапка со звездой.
Я, мол, что ж, помочь любитель,
Я насчет того простой.
Мол, такая служба наша,
Прочим флагам не в упрек...
- Эй, а ты куда, мамаша?
- А туда ж, - домой, сынок.
В чужине, в пути далече,
В пестром сборище людском
Вдруг слова родимой речи,
Бабка в шубе, с посошком.
Старость вроде, да не дряхлость
В ту котомку впряжена.
По-дорожному крест-накрест
Вся платком оплетена,
Поздоровалась и встала.
Земляку-бойцу под стать,
Деревенская, простая
Наша труженица-мать.
Мать святой извечной силы,
Из безвестных матерей,
Что в труде неизносимы
И в любой беде своей;
Что судьбою, повторенной
На земле сто раз подряд,
И растят в любви бессонной,
И теряют нас, солдат;
И живут, и рук не сложат,
Не сомкнут своих очей,
Коль нужны еще, быть может,
Внукам вместо сыновей.
Мать одна в чужбине где-то!
- Далеко ли до двора?
- До двора? Двора-то нету,
А сама из-за Днепра...
Стой, ребята, не годится,
Чтобы этак с посошком
Шла домой из-за границы
Мать солдатская пешком.
Нет, родная, по порядку
Дай нам делать, не мешай.
Перво-наперво лошадку
С полной сбруей получай.
Получай экипировку,
Ноги ковриком укрой.
А еще тебе коровку
Вместе с приданной овцой.
В путь-дорогу чайник с кружкой
Да ведерко про запас,
Да перинку, да подушку, -
Немцу в тягость, нам как раз...".