— Надь, ты чего такая хмурая? — Сергей отложил газету и внимательно посмотрел на жену.
— Деньги пропали, — Надежда устало опустилась на стул. — И я, кажется, знаю куда.
Она достала из кармана мятую купюру, найденную в школьном портфеле Кати. Четвёртый раз за месяц деньги исчезали из кошелька, и теперь всё встало на свои места.
Сергей нахмурился: — Может, не будем торопиться с выводами?
— О чём тут думать? — в голосе Надежды звенела обида. — Я столько в неё вложила, а она... Вся в мать пошла!
Эти слова царапнули что-то внутри. Надежда осеклась, вспомнив свою младшую сестру. Ирина всегда была любимицей в семье — поздний, долгожданный ребёнок. Может, потому и выросла такой безалаберной? Три неудачных брака, вечные проблемы с деньгами, беспорядочная жизнь...
Катю она родила почти случайно — не успела сделать аборт. Любила по-своему: то засыпала подарками, то могла на несколько дней исчезнуть, оставив восьмилетнюю дочь одну. А потом эта страшная история — Ирину нашли мёртвой в собственной квартире. Убийцу так и не нашли.
Надежда помнила, как забирала племянницу из детдома. Худенькая девочка с испуганными глазами, крепко прижимающая к себе потрёпанного зайца — единственную память о прежней жизни. Три дня она провела взаперти рядом с телом матери, пока соседи не забили тревогу...
— Знаешь, — Сергей прервал её мысли, — может, с ней просто поговорить нужно? По-человечески.
— О чём говорить? — Надежда раздражённо встала. — Я всё для неё делаю! Лучшая школа, танцы, репетиторы. У неё есть всё, о чём только можно мечтать. А она...
Она не договорила. В памяти вдруг всплыл давний случай — ей было тогда лет двенадцать. Красные лакированные туфельки, самые красивые в городе. Как же она боялась в тот день признаться маме, что поцарапала их! И как, дрожа от страха, тайком подменила их в магазине на новые...
Надежда медленно опустилась обратно на стул. Всю жизнь она старалась быть правильной, делать всё как надо. Красный диплом экономического института, удачное замужество, свой бизнес. Гордилась тем, что сын стал военным переводчиком в Москве, а дочь — нотариусом. Помогла им всем устроиться: сыну — с поступлением в престижный вуз, дочери — с покупкой нотариальной конторы.
А что в итоге? Дети звонят редко, приезжают только по праздникам. Муж вечно пропадает на работе. С сестрой не общалась годами — до самой её смерти. Может, эта вечная правильность и стала стеной между ней и близкими?
— Знаешь что, — она решительно встала, — я сегодня в магазин не пойду.
— Что-то случилось? — удивился Сергей.
— Да. Я хочу провести день с дочерью.
— С дочерью? — он удивлённо поднял брови. Надежда впервые назвала Катю дочерью, а не племянницей.
Надежда металась по кухне, то принималась готовить, то бросала, снова и снова прокручивая в голове предстоящий разговор с Катей. Руки дрожали, когда она в третий раз протирала и без того чистый стол. Остановившись у окна, она наблюдала за играющими во дворе детьми и пыталась вспомнить – когда в последний раз просто разговаривала с племянницей? Не про учебу, не про поведение, а просто так, по душам?
В памяти всплывали только бесконечные вопросы об оценках, бесконечные похвалы учителей на родительских собраниях, бесконечные платья для танцевальных выступлений... А что за этим? Какие мысли прячутся за этими пятерками? О чем мечтает девочка, когда по вечерам сидит одна в своей комнате? Почему никогда не рассказывает о том, что ее волнует?
Все эти годы Надежда была уверена, что делает все правильно – обеспечивает, воспитывает, направляет. А сейчас, остановившись среди дня в пустой кухне, вдруг с ужасом поняла – она совсем не знает эту девочку, живущую в её доме.
В три часа Надежда уже ждала Катю у школы. Увидев тётю, девочка замерла на секунду — обычно её встречала соседка, присматривавшая за ней после уроков.
— Привет, — Надежда постаралась улыбнуться как можно теплее. — Как дела в школе?
— Нормально, — Катя пожала плечами, избегая смотреть в глаза.
— Знаешь, я подумала... Может, сходим куда-нибудь? В зоопарк или в кино?
Катя подняла глаза — недоверчиво, с опаской. Надежда вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз они куда-то ходили вместе просто так, не по делам.
— А как же магазин? — спросила девочка.
— Магазин подождёт. Сегодня у нас с тобой особенный день.
Они пошли в зоопарк. Катя оттаяла не сразу — слишком привыкла к тому, что тётя вечно занята делами. Но постепенно начала улыбаться, рассказывать про школу, про подружек. А когда они кормили белочек в парке, даже рассмеялась — звонко, по-детски.
После зоопарка зашли в кафе. Надежда заказала огромную порцию мороженого с фруктами — раньше она не позволяла такого, считая пустой тратой денег.
— Кать, — начала она, когда они устроились за столиком, — я знаю про деньги.
Девочка мгновенно напряглась, опустила глаза.
— Я не хочу ругаться или наказывать тебя, — продолжила Надежда. — Я просто хочу понять — зачем?
Катя молчала, ковыряя ложкой растаявшее мороженое.
— Тебе не хватает на что-то? Или...
— Я копила, — вдруг тихо сказала Катя. — На подарок маме.
— Подарок? — растерялась Надежда.
— Скоро день её рождения. Я хотела купить цветы... Положить на могилу.
Надежда почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она даже не помнила, когда у сестры день рождения. Вычеркнула из памяти, как и многое другое.
— Почему ты не сказала мне?
— Вы... ты не любишь говорить про маму. Я слышала, как ты называешь её безответственной. Говоришь, что она всё делала неправильно.
— Прости меня, — Надежда протянула руку через стол и накрыла ладонь девочки своей. — Я была не права. Знаешь, я тоже когда-то совершила нехороший поступок...
И она рассказала про красные туфельки. Про то, как страшно было признаться. Про то, как этот случай научил её, что все мы можем ошибаться.
— Мне казалось, что я всегда знаю, как правильно, — говорила она. — А теперь думаю: может, главное не в этом? Может, важнее просто любить друг друга, несмотря ни на что?
Катя подняла глаза — в них стояли слёзы.
— Давай завтра вместе купим цветы для мамы, — предложила Надежда. — И знаешь что? С этого дня ты будешь помогать мне вести семейный бюджет. Научишься планировать расходы, копить... Я ведь тоже не всегда умею правильно распоряжаться деньгами.
Вечером, уложив Катю спать, Надежда долго сидела на кухне. Сергей молча поставил перед ней чашку чая.
— Знаешь, — наконец сказала она, — я всё думаю про Иринку. Помнишь, как она приезжала к нам в последний раз?
— Помню, — кивнул Сергей. — Просила денег в долг.
— А я отказала. Сказала, что не хочу потакать её безответственности, — Надежда горько усмехнулась. — Всё учила её жить правильно. А теперь думаю: может, ей просто нужна была сестра, а не учительница?
Она помолчала, размешивая сахар в остывающем чае.
— Сегодня Катя рассказала, что помнит тот день... когда Ирину убили. Говорит, мама обещала вечером пойти с ней в парк аттракционов. Катя ждала её, сидела у окна. А потом уснула. А когда проснулась...
Надежда не смогла договорить. Сергей молча положил руку ей на плечо.
— Представляешь, она все эти годы боялась, что я тоже однажды не вернусь. Потому и держалась так отстранённо. А я-то думала — гены, дурная кровь...
За окном шумел вечерний город. Где-то вдалеке сигналили машины, лаяли собаки, жила своей обычной жизнью улица. А здесь, на кухне, в тишине, рушился старый мир — мир, где всё должно быть правильно.
— Завтра поедем на кладбище, — сказала Надежда. — Давно пора навестить Иринку. И знаешь, надо будет сделать фотографию — Катя просила. У неё ни одной маминой фотографии не осталось...
На следующее утро они втроём — Надежда, Сергей и Катя — стояли у могилы Ирины. Девочка сама выбрала цветы — яркие оранжевые герберы, такие же солнечные и бесшабашные, как когда-то была её мать.
— Мама очень любила цветы, — тихо сказала Катя. — Когда у неё были деньги, всегда покупала самые красивые. А ещё она пела... Очень красиво пела.
Надежда обняла племянницу за плечи: — Расскажи мне ещё про маму. Какой она была?
И Катя начала рассказывать. О том, как мама учила её заплетать косички. Как они вместе пекли блинчики воскресным утром. Как мама могла посреди ночи затеять генеральную уборку, включив музыку на полную громкость...
Каждое воспоминание было как маленький кусочек мозаики, складывающейся в новый образ Ирины — не безответственной непутёвой сестры, а живого человека со своими радостями и бедами. Человека, которого Надежда, возможно, так и не успела по-настоящему узнать и полюбить.
Вечером, вернувшись домой, они с Катей сели за семейный бюджет. Надежда достала большую тетрадь, расчертила страницы на колонки: доходы, расходы, накопления.
— Смотри, — она протянула Кате ручку, — теперь это будет наше с тобой общее дело. Будем учиться вместе — я тебя учить экономить, а ты меня — тратить деньги на что-то кроме пользы.
Катя улыбнулась — впервые за долгое время открыто и доверчиво.
— А можно будет иногда покупать что-нибудь просто так? Как мама делала?
— Можно, — кивнула Надежда. — Иногда очень важно делать что-то просто так, без всякой пользы. Просто потому, что хочется.
Посмотрев на Катю, Надежда замерла с чашкой в руках. В кухне пахло корицей и ванилью, за окном накрапывал дождь. Все эти годы она гналась за какой-то дурацкой "правильностью", как за призраком. Выстраивала стены из запретов и нравоучений, а сама не замечала главного.
"Боже мой, - подумала она, разглядывая сосредоточенное лицо девочки, - ведь ей уже двенадцать. Когда успела вырасти?"
Раньше в этой цифре она видела только повод для новых требований. Двенадцать лет - пора быть серьезнее, учиться лучше, думать о будущем. А теперь вдруг разглядела в Кате просто ребенка. Хрупкого, ранимого, с затаенной болью в глазах.
Надежда поставила чашку, присела рядом. Осторожно тронула тёмную прядку, выбившуюся из косы. Ей вдруг отчаянно захотелось начать все заново. Не с нотаций и правил, а с объятий. С разговоров по душам. С права на ошибки - и для Кати, и для себя самой.
Надо же было потратить столько лет, чтобы понять такую простую вещь - любовь важнее любых правил.
— Мам, — вдруг сказала Катя, — а давай завтра испечём блинчики? Как мама делала?
Надежда замерла. Впервые за четыре года Катя назвала её мамой.
— Давай, доченька, — ответила она, обнимая девочку. — Обязательно испечём.