Осилил еще одну вещицу Герцена. Даже затрудняюсь сходу оценить свои ощущения.
Вам не приходилось удить рыбу, когда клева нет? Думаю, приходилось. Позвольте в этой связи небольшое отступление.
Сидишь этак на берегу тихой светлоструйной речушки в тени древней необъятной ракиты и глядишь на неподвижный поплавок. Лето, июль, полдень давно позади, но все еще жарко, легкий ветерок приносит из-за спины, с луга, аромат нагретых солнцем трав, неутомимый дятел трудится в лесу над старой сосной, в просторном небе плавает по кругу коршун, два черных ворона, глухо крича, бесцеремонно пересекают его траекторию, высокомерный хищник не обращает на них внимания, водомерки носятся по воде, над ними трепещут прозрачными крыльями стрекозы, желтые головки кувшинок торчат из воды, время комаров еще не наступило, тихо, спокойно…
В принципе, даже хорошо. Но клева нет. Невольно вспоминаешь рыбацкую присказку: «Июль-июнь – на рыбалку плюнь».
Надо бы смотать удочки и пойти домой, засесть на прохладной веранде за чай с лимоном и с вареньем из крыжовника, раскрыть «Мертвые души» и наслаждаться. Но почему-то нет сил оставить свое занятие. Нет, не почему-то, а потому, что надежда еще не умерла. Да, терпелив русский человек. Потому и любит его Бог.
Вот и я, вооружась терпением и надеждой, выросшей не на пустом месте, а вскормленной опытом, дождался-таки, одолев несколько зануднейших страниц, хорошей истории от Александра Ивановича. Клюнуло!
Начнем с портрета «поврежденного». «Это был худощавый, высокий человек; он почти весь был одного цвета, на нем было светло-зеленое пальто, фуражка из небеленого батиста, под цвет белокурым волосам, покрытым пылью, слабые глаза его оттенялись светлыми ресницами, и, наконец, лицо завялое и болезненное было больше изжелта-зеленоватое, нежели бледное». Еще там были морщины, сдвинутые над бровями, и подтверждающие «большую внутреннюю работу», и чрезвычайно подвижные мускулы лица, придающие «странное и неуловимое колебание его чертам, которые беспрерывно менялись и переходили из грустно-печального в насмешливое, а иногда даже в простоватое выражение».
Я страх как люблю подобные зарисовки: ничего подобного в нынешней литературе не сыщешь, где сплошной экшн, «движуха», примитивная и притягательная; боятся авторы пристально взглянуть на своих героев, боятся даром потратить свой талант и читательское время, всё торопятся; вдруг да отбросит читатель (или, лучше сказать, покупатель) в сторону книжку (или, лучше сказать, продукт) со словами: «Хрень какая-то!»
А вот Герцен не боялся. Впрочем, и времена были иные.
Звали «поврежденного» Евгением Николаевичем, о фамилии его автор умолчал. Монологи его, при всей их старомодной парадоксальности, весьма занимательны, литературно совершенны, и, кажется, в какой-то мере, а, возможно, и в значительной, передают взгляды самого Александра Ивановича на «общественные вопросы» того времени. Были ли эти вопросы в действительности актуальными для «общества», или же эти вопросы существовали лишь в воображении Александра Ивановича – этого мы не можем знать наверно, можем только предполагать с большей или меньшей степенью вероятности. И кого вообще можно было поверстать в «общество» во время оно: окончивших гимназию или обязательно университет, всех ли чиновников или, например, начиная только с 10-го класса, или же и вовсе не включать чиновников в «общество», крепостных крестьян, хотя и составлявших 90% населения империи, но не сильно поднаторевших в грамоте, включать в «общество» или выносить пока за скобки, и т.д. Можно даже дерзко предположить, что лично Александр Иванович вкупе с Николаем Платоновичем и с примкнувшей к ним группой товарищей – подписчиков «Колокола», и составляли (по их мнению) все российское «общество».
Как бы не обстояло дело с «общественными вопросами», от которых, конечно, Александр Иванович не был свободен (да и не могло быть иначе), это никоим образом не повредило его литературному дарованию.
«Поврежденный» и причины его «повреждения» вызвали большой интерес у рассказчика, от лица которого и ведется повествование. Весьма кстати подвернулся ему Спиридон, слуга Евгения Николаевича. Графинчик марсалы, располагающая в целом обстановка итальянского кафе, любезность барина-рассказчика (заграница же!) заставили Спиридона позабыть на время о «рассейской» субординации и разговориться.
Причина, конечно, существовала и состояла, конечно, в несчастливой любви.
Она была горничной сестры Евгения Николаевича (он тогда не был еще «поврежденным», а просто был добрым, умным, но несколько впечатлительным человеком); скромная, красивая девушка с прекрасным голосом. Учил ее пению крепостной музыкант, позднее и учитель из немцев был нанят Евгением Николаевичем; Ульяна делала большие успехи, превращалась в настоящую певицу, ей и вольную дала сестрица по настоянию брата. Евгений Николаевич хотя и скромен был, как красная девица, однако участие его в Ульяне было замечено окружающими, так что «и сестрица-то перепужались, что, мол, много воли заберет». Но только Ульяна была проста и «смысла не имела о том», была со всеми ласкова и в голову себе не забирала, что может полюбиться барину.
Между строк: лексика Спиридона вызывает сомнения в ее натуральности и выглядит, на мой взгляд, несколько искусственной. Тот кусок, где автор дает ему слово, как-то выбивается из ряда. Такое впечатление, что автор несколько перебарщивает с «народственной» спецификой.
Все предпосылки к хорошей истории были налицо, но нам известно, что Александр Иванович не любитель до хороших историй.
Вот и в этот раз угостил он нас историей, которую хорошей никак не назовешь. В подробности входить не буду – сами можете прочесть. Скажу лишь, что отпустил Евгений Николаевич Ульяну на вольные хлеба, а сам подался, по обыкновению, за границу – позабыться и поразвеяться.
Позабыться и поразвеяться, правда, не получилось – любовь не дала.
Ульяна любила, да и не надеялась даже, что барин ее может полюбить. Сбил ее с толку его же камердинер, товарищ детских игр. Надо полагать, тоже не думал, что барин может полюбить горничную, вот и попользовался.
Евгений Николаевич тоже любил, но или робок был, или с предрассудками. А когда вышла история с камердинером, дал обоим вольную, а пред светлые очи не допустил. Ульяна, когда сообразила, что любима барином, и что она натворила, чуть ума не лишилась. Просила позволения хоть посмотреть на барина перед расставанием, но он не позволил.
Камердинер исчез куда-то, Ульяна нанялась в хористки, благо петь выучилась, барин, как сказано выше, в состоянии поврежденности от расстроенных чувств, отъехал за границу.
Почему у них дело не сладилось? «Кто виноват» в этом случае?
Я догадался, я знаю ответ – крепостное право!