9 декабря в России отмечали День героев Отечества. В этот день мы вспоминаем наших воинов, защитников, благодаря которым имеем возможность жить под мирным небом. Об одном из героев, нашем земляке Николае ДОМОЖАКОВЕ, я бы хотел напомнить абаканцам.
Мечтал о службе с детства
Николай Доможаков — старший лейтенант, старший инженер-сапер ОМОН МВД Хакасии. В органах внутренних дел служил с апреля 1995 года, и за семь с небольшим месяцев дважды побывал в служебных командировках на Северном Кавказе. Из первой вернулся с медалью «За отвагу» — за проявленное мужество и отвагу при выполнении боевого задания. «Вот видишь, я живой, мама! Я вернулся!» — воскликнул он радостно, обнимая маму, Нину Васильевну, у своего дома в Абакане.
Во второй служебной командировке, уже в ноябре, он находился в составе взвода ОМОНа МВД РХ в городе Грозном. По приказу Николай приступил к осмотру и инженерной разведке прилегающей к блокпосту № 6 территории в Октябрьском районе Грозного. Он уже обезвредил не один взрывоопасный предмет. Огневое прикрытие обеспечивал сослуживец — сержант милиции Дмитрий Инкин. И тут ребята наткнулись на мину-ловушку, раздался взрыв. Погибли оба… За выполнение служебного долга в условиях, сопряженных с риском для жизни, Николай Доможаков был награжден орденом Мужества (посмертно).
…С пятого класса Николай уже заглядывался на людей в погонах, в восьмом — мечтал о суворовском училище. Нина Васильевна, одна воспитывавшая двух детей, спросила его: «Коля, почему ты хочешь стать военным?» «Они честные и дисциплинированные!» — был ответ сына.
Получив аттестат о среднем образовании, он, как и мечтал, поступил в Тюменское военно-командное высшее инженерное училище. Позже вернулся в Абакан. Николая охотно взяли в отряд особого назначения, который тогда только формировался. Потом был ОМОН и командировки на Северный Кавказ. Уезжая в первую служебную командировку, он тепло вспоминал аал Доможаков, где начинал учиться, вспоминал Хакасскую национальную гимназию-интернат, где он продолжил образование, когда семья переехала в Абакан. После первой командировки последовала вторая...
«Ждите, и я вернусь!..» Эти строки он написал собственной рукой на цветном фотоснимке, присланном из Чечни. Написал с многоточием, потому что, несмотря на эту определенность слов, дальше, он не хуже других это понимал, его ждала неизвестность. Каждый день, каждый час. Ведь с войны снимок-то...
Делал всё для сохранения личного состава
…О гибели в Чечне Николая Доможакова я узнал из газет. А спустя несколько месяцев мне принесли его записную книжку... со стихами, 1988–1989 годов. Я, помню, удивился такой неожиданности и внутренне похолодел: даже боялся дотронуться до этой солдатской записной книжечки.
Я встречался тогда с Владиславом Чебодаевым, исполнявшим в то время обязанности инспектора по боевой и специальной подготовке ОМОНа при МВД Республики Хакасия, сослуживцем и просто другом Николая Доможакова, с которым они вместе были в Чечне в августе 1995 года.
— Когда Николай к нам пришел, — вспоминал он, — в нем порадовали многих его порядочность, высокая дисциплина. Выполняя в Чечне обязанности командира взвода, он все делал для сохранения личного состава: требовал порядка и четкого исполнения каждым своих обязанностей. На блокпосту, при въезде в Грозный, мы вели досмотр автотранспорта — нет ли оружия, наркотиков. Обстреливали нас ночью, дважды — днем. Все сорок пять суток — на нервах…
Талисман на память
После гибели Николая на моем столе оказалось несколько писем, которые он писал невесте Алене — я попросил ее, если можно, принести хоть несколько писем...
Он писал ей: «Время — половина третьего ночи. Самое же трудное — между шестью и семью утра: больше всего спать хочется. Взял с собой стихи почитать — люблю это дело до безумия! Особенно когда в тему... Так и хочется тебе что-нибудь написать». «Лучшим временем для написания писем считаю караул. Никто не мешает, не надоедает. Спать до утра не положено, хоть всю ночь сиди и пиши. Иногда интересные мысли в голову приходят...»
И трогательно было мне читать юношеское признание его Алене: «Если бы в Абакане тебя все знали, я бы на конверте даже адреса и имени не писал, а просто подписал бы „Самой красивой девушке”, и это письмо наверняка пришло бы к тебе! Это уже не шутка».
Алена... В те девяностые годы ни жена, ни вдова. Мучительны были ночи ее. «Теперь... Ты — никто. Я — ничто. И — никого. А шар земной все так же кружится». В одну из трудных ночей она встала и записала это.
…Познакомились они после вечера встречи выпускников Хакасской национальной гимназии-интерната. А потом он (ведь военный) уехал служить в Приморье на целых два года. В Хакасию возвращаться уже не хотел.
После первой поездки в Чечню, знаете, приехал возмужавшим: не телом — душой, скорее. И похудевшим. И стал, как бы это вам сказать, драматичнее смотреть на мир.
«Перед второй поездкой на Кавказ, уже в ноябре 1995 года, снял с шеи свой „номерок смертника” — ну, который выдается всем военным в боевой обстановке. Такой опознавательный номерок. Это они уже так его окрестили: „номерок смертника”. В общем, снял и подарил мне. Теперь этот номерок «У-0661198», видите, ношу я... как талисман, как память».
Это было тогда, в девяностых, после гибели Николая…
…Последний для него, 1995 год он хотел встретить в родной Хакасии. Но... «Новый год встретил нормально, только не совсем так, как хотелось бы. У меня это уже восьмой Новый год, который я встречаю не дома». Это письмо еще из Приморья. Но разве он знал, что этот год для него — последний? Под бронежилетом, который он надел в Чечне, билось горячее, любящее сердце: «Алена, милая, я часто думаю о тебе, вспоминаю твои жесты, твой смех... Так хотелось бы быть всегда с тобой рядом! Всегда! Большего счастья, наверное, нет».
— После августа — сентября, в ноябре 1995 года, Коля второй раз поехал в Чечню, — тихо говорила мне Алена, поправляя машинально свой пугающий меня талисман. — Из Минеральных Вод звонил мне сюда, в Абакан...
У него все-таки предчувствие было. Перед второй отправкой он мне, как бы между прочим, но сказал: «Священник опять благословлял нас. В августе всего окропил святой водой, я аж мокрый с лица был. А сейчас... Только одна капелька упала на меня…»
Вещий сон
Мне не хватало встречи с матерью. С матерью Николая. Для меня она жила «где-то» в Абакане. А сам буквально боялся встречи с ней. Лучше потом, как Бог приведет... Ведь три месяца тогда прошло для нее после гибели сына. Всего три месяца! И я пойду мучить-терзать ее вос-по-ми-на-ни-я-ми? Не-ет! Это будет для нее как бы вторая потеря сына. Так я посчитал тогда. Именно душевной чуткостью Твардовского продиктованы строчки: «Я знаю, никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны... Но все же, все же, все же...» Это «все же» остановило и меня в смысле встречи с матерью Николая.
...Но она сама нашла меня…
Пожилая, уставшая и, конечно, плачущая при одном только слове о сыне. И отступать мне было уже некуда. Я со взволнованным сердцем посмотрел на ее глаза под очками, на скомканный в руке платок, сбившуюся на голове шаль, слушал и видел, как ей не хватало воздуха, чтобы говорить о нем, родном сыночке. Лишь время спустя, когда мы поговорили о сыне, Нине Васильевне Колмаковой стало хоть на минуту чуть легче (так мне хотелось хотя бы думать).
— Первый раз он у меня уезжал в Чечню — не сказал, — говорила мне Нина Васильевна. — В Москву, мол, мама, еду, на повышение. Только-то.
Нина Васильевна разошлась с мужем, когда Коле был один год. Где-то в Томской области тот жил. «Мама, не хочу видеть отца», — говорил Коля в прежние годы.
Я смотрел на Нину Васильевну, а сам вдруг вспомнил «Судьбу человека» Михаила Шолохова. Такое не придумаешь... А она, слышу, уже рассказывает про свой сон, вещий сон:
— Я за день до гибели Коли ночью вижу сон (он в воскресенье погиб): двое мужчин идут по земле. В черном оба. Один другому сказал: «Не ходи в ту сторону!!!» А они ведь в действительности так и погибли с Инкиным! Тот, Дмитрий, шагнул в сторону-то. И пошел... Коля, говорят, его останавливал. (Плачет.) Он сапер у меня был. Инкин подорвался, не Коля. А у меня-то сына только ранило... Прыгающая мина оказалась. Живот ему разрезало... Шесть часов жил еще. Под морфием и заснул. Уснул, уснул сыночек мой... (Плачет).
Я тоже верю, что Николай не погиб. Он уснул. И к матери снова во сне ее одиноком приходил, кофту теплую просил. «Чтобы не сердился, я кофту ему эту протянула...»
Такой здоровый, красивый парень-то.
Был. В жизни умел пошутить. И в письме к Алене: «На улицу сейчас вышел — так здорово! Небо такое звездное, как погоны капитана».
Двадцать пятого февраля каждого года мать, родные и друзья отмечают день рождения Николая. И он всегда там бывает, именинник. Может, чуть-чуть только опаздывает. Ведь недаром все свои письма он так и заканчивал: «До свидания. Ждите, и я вернусь…»
…Мемориальная доска в честь памяти Николая Доможакова теперь установлена на здании Хакасской национальной гимназии-интерната им. Н.Ф. Катанова. Здесь в феврале каждый год проходят дни памяти, посвященные Николаю Доможакову. На здании МВД Республики Хакасия тоже вывешена мемориальная доска с именами тех, кто навечно занесен в списки личного состава МВД России. Там есть и такая строка — «Николай Доможаков»…
Николай Доможаков вернулся на родину, как и обещал. Герои не умирают.
Валерий ПОЛЕЖАЕВ