Эту историю рассказала мне пожилая женщина-врач. Когда-то давно, ещё девушкой, работала она фельдшером «Скорой помощи». Разное пришлось повидать ей на своём веку, многие лица пёстрым и ярким калейдоскопом промелькнули перед глазами, многие душещипательные истории поразили сердце и воображение. Некоторые из них осели где-то в укромных и потаённых уголках памяти; другие напрочь улетучились или поистёрлись за давностью лет, но один из первых вызовов запомнился так ярко, что до сих пор до мельчайших деталей и подробностей стоит перед глазами.
Жила на её участке бабушка Маша, коротавшая в одиночестве свой долгий век: муж, которому она до смерти осталась верна, погиб на войне; детьми обзавестись они не успели.
Жизнь, полная страданий, рубцами иссекла сердце бабы Мани, и в «Скорой» её знали как постоянную пациентку.
«Это я», — слабо шептала она в телефонную трубку, и бригада мчалась на знакомый зов, не тратя времени на бюрократические проволочки. Старушка даже двери не запирала: боялась, не сможет встретить гостей-спасителей. Единственный, кто неизменно ждал медиков у порога, — это кот Котофей-Ерофей, ласковый и улыбчивый, как его хозяйка.
Он всегда тёрся о ноги врачей, мурлыча и выгибая спину, когда они входили, а на прощание начинал кивать головой, словно благодаря за спасение бабушки.
Но в тот, запомнившийся рассказчице вызов кот повёл себя иначе. Ещё на лестнице бригада услышала его горестный и отчаянный крик (да-да, именно крик). В тот раз Котофей-Ерофей не встречал их в прихожей: он сидел у постели бабушки и умоляюще глядел на врачей, словно умоляя поторопиться.
По необычной бледности пациентки, по тяжкому, прерывистому дыханию, по всему виду старушки было понятно: это последний вызов. Тем не менее медики делали всё возможное для её спасения, а Котофей-Ерофей внимательным взглядом сопровождал движения их рук…
Баба Маня, несмотря на героическое прошлое и множество военных наград, жила скромно и незаметно. Так же тихо и молчаливо она отошла в вечность.
И хотя это был не первый случай смерти за врачебную практику выездной бригады, а совесть их не могла упрекнуть в халатности, бездеятельности или чёрствости, они стояли растерянные и подавленные.
— Царства Небесного, — проговорила медсестра и осеклась, посмотрев на Котофея-Ерофея: он окаменел от горя, а из глаз его катились крупные слёзы.
Разве забудешь такое?