Мало кто из историков стал бы утверждать, что договор Гваделупе-Идальго, который побежденная мексиканская республика подписала 2 февраля 1848 года в результате односторонней войны, был таким же знаменательным событием в американской истории, как подписание семнадцать лет спустя капитуляции в здании суда Аппоматтокса. И всё же, по своему, это был такой же бесповоротный момент в истории. Аппоматтокс сплотил нацию. Он установил, что эта странное разъединение воюющих штатов на самом деле является единой нацией с вечными общими интересами и с единой политической идеей; имеющее одно федеральное правительство, обладающее такими полномочиями, которые отцы-основатели никогда не могли себе даже представить; с миллионами освобожденных рабов, чье благосостояние и свобода теперь стали его бременем и ответственностью.
Однако Гваделупе-Идальго создал нацию физически. До заключения этого договора американский Запад состоял из земель - приобретенных в результате Покупки Луизианы, - которые словно террасы поднимались от устья Миссисипи, далее вдоль Миссури и касались Скалистых гор, окутанных туманами, исходящими с северо-западного побережья. Но пока это было лишь умозрительное, частичное претворение в жизнь национального мифа. Договор Гваделупе-Идальго, по условиям которого Мексика отказалась от своих претензий на земли севернее Рио-Гранде, внезапно воплотил мечту в полную реальность. Он добавил старые испанские земли, которые лежали на огромном, залитом солнце пространстве к юго-западу. Они включали современные штаты Аризона, Колорадо, Юта, Нью-Мексико, Калифорния и Невада. В каком-то смысле Техас тоже можно сюда причислить, но он был отторгнут от Мексики еще в 1845 году. Американская аннексия Техаса послужила причиной войны против Мексики, и американская победа навсегда решила этот вопрос. В общей сложности США приобрели 1,2 миллиона квадратных миль земли, что на 66 процентом увеличило их общую площадь. С точки зрения приобретенной земли, на процентной основе, это было, как если бы Франция приобрела Германию. Так была полностью переделана нация. Ее исключительная целеустремленность, ее необузданное, как у конкистадора, желание владеть и господствовать над всеми землями, с которыми она соприкасается, лишать собственности или уничтожать все коренные народы, ее растущая тяга к обладанию, теперь могли беспрепятственно простираться от одного океана к другому, сверкающему за далекими горизонтами. Так предопределённая судьба становилась явью.
Договор изменил на западе всё. Он изменил мир за 98-м меридианом для всех и на все времена, но, возможно, наиболее радикально для коренных народов, населявших суровую, незанятую центральную часть континента.
Во время мексиканской войны это была таинственная, опасная, девственная земля. Большая часть ее – от Канады до техасского юга – никогда не исследовалась белыми людьми, особенно районы истоков больших рек, которые протекали прямо через Команчерию. Сердце континента было пронзено в двух местах: Орегонский тракт, который начинался на Миссури и тянулся через континент вдоль рек Саут и Норт-Платт к реке Колумбия; и Тракт Санта-Фе, начинавшийся в том же месте, но затем змеившийся от Миссури на запад в Новую Мексику, частично проходя вдоль реки Арканзас. Но это были всего лишь дороги, по которым путешествовало совсем небольшое число пионеров. Они не строили поселений, не останавливались посреди Орегонского Тракта и не раздумывали над тем, где им лучше возвести свои хижины. Это никогда не было их целью, и в любом случае, это было бы самоубийством. Высокие равнины, включавшие также 240000 квадратных миль Команчерии, оставались неприкосновенными. Их бизоньи стада, конные племена, торговые пути и приблизительные границы оставались нетронутыми.
Проблема для команчей заключалась в том, что теперь там, где они с давних пор играли роль буфера между двумя огромными империями, проходили маршруты разрастающегося американского государства. Теперь они находились в окружении одного политического образования. После аннексии Техаса они перестали иметь дело с причудливой провинциальной республикой, имевшей ограниченные ресурсы, обесцененную валюту и пеструю смесь гражданской военщины. Теперь они являлись основной заботой федерального правительства с его видениями, регулярными солдатами в синих мундирах, хранилищами, наполненными настоящей валютой, и сложными, обычно ошибочными, политически мотивированными линиями поведения в отношении индейцев. Сразу после мексиканской войны ничего из этого не было очевидно. В действительно царил какой-то странный статус-кво. До конца 1840-х годов Техас оставался частью цивилизованной Америки, которая находилась в пределах досягаемости конных племен. Восточные племена переселялись на Индейскую территорию, в результате чего около двадцати тысяч индейцев из дюжины племен расселились по всей современной Оклахоме. Они сталкивались в военных конфликтах друг с другом и с равнинными племенами, но не с белыми людьми. Пока еще не воевали с белыми. На северных равнинах, в стране сиу, арапахо и шайенов, индейцы имели дело с армией, и иногда доходило до конфронтации, но там еще не было гражданских поселений и соответствующего фронтира.
Однако долго статус-кво не мог продержаться. В 1830-х и 1840-х годах белая цивилизация медленно продвигалась вверх по рекам Колорадо, Гваделупе, Тринити и Бразос в Техасе, неумолимо приближаясь к пограничным землям команчей. Вскоре эта картина будет повторена на севере, когда поселения поднялись вдоль рек Канзас, Репабликан и Смоки прямо к охотничьим угодьям шайенов. Они даже расположились на Индейской территории, которую федеральное правительство выделило специально для индейцев. В 1849 году шлюзы были открыты. Золотая лихорадка стала первым великим проявлением пространственной свободы Америки. Люди, как угорелые, хлынули на Запад в таком количестве, которое еще год назад было немыслимо.
Но проблемами команчей в то время были не только пилигримы, захватчики земель, и в целом нация с ее галопирующими экспансионистскими устремлениями. За годы существования техасской республики произошло еще кое-что, изменившее фундаментальный характер их отношений с белым человеком. Власть и могущество команчей долго время основывались на их явном военном превосходстве, когда при примерно равной живой силе они превосходили белых. Это было правилом с первым дней испанского господства. Теперь впервые они оказались лицом к лицу с серьезным вызовом. Это были грязные, бородатые, жестокие и недисциплинированные люди в оленьих шкурах, сомбреро, енотовых шапках, и других странных одеяниях, которые не принадлежали ни к каким армиям, не носили знаков отличия или униформы, разбивали в прерии неприспособленные к погодным неурядицам лагеря и лишь время от времени давали какое-нибудь вознаграждение. Своим существование они были обязаны команчской угрозе; их методы, скопированные с индейских методов и близкие к команчским, меняли пограничную войну в Северной Америке. Их называли по-разному, в том числе «шпионами», «конными волонтерами», «стрелками» и «конными стрелками» (1). Лишь в середине 1840-х годов они наконец-то получили название, с которым согласны были все: рейнджеры.
Чтобы понять, чем они являлись и зачем они были необходимы, важно понять чрезвычайно сложную, почти невыносимо отчаянную ситуацию, в которой Республика Техас оказалась в конце 1830-х годов.
Техас никогда не предполагал становиться суверенной страной. После победы в Сан-Хасинто подавляющее большинство техасцев считало, что их территория будет немедленно аннексирована Соединенными Штатами. Было несколько потенциальных строителей империи, таких, как Мирабо Ламар и Джеймс Паркер (кто добровольно вызвался воплотить в жизнь грандиозное видение Ламара и завоевать Нью-Мексико), имевших на этот счет другие идеи. Но в основном люди хотели государственности. Вскоре они были сильно разочарованы. Имелись две основные причины, по которым это произошло. Во-первых, Мексика не собиралась признавать независимость своей изменнической северной провинции. Если бы США присоединили Техас в 1836 году, они рисковали войной с Мексикой. А они еще в то время не были к ней готовы. Да и не могли они вот так легко включить в свой состав рабовладельческую территорию.
Таким образом, Техас остался один - разоренный и слабый в военном отношении - на целое десятилетие перед лицом двух непримиримых противников: Мексика на юге и команчи на западе и севере. Молодая страна никогда не знала покоя и мира. Мексиканские вторжения продолжались: город Сан-Антонио был дважды захвачен многочисленными мексиканскими армиями в 1842 году. Набеги были постоянным явлением, как и разбой со стороны странствующих бандитов с другой стороны границы. А западная граница Техаса была ареной постоянных нападений команчей. Здесь интересно отметить своеобразное положение Техаса: ни один из этих врагов не принял бы мира на тех условиях, которые устраивали новую республику. Что еще более удивительно, никто из них не принял бы капитуляцию. Мексиканская армия была последовательно в том, чтобы не давать никакой пощады. Самый известный пример - Аламо. Все сражавшиеся техасцы были расстреляны. Что касается немена, то есть команчей, они даже слова такого не знали: капитуляция. В равнинной войне такого никогда не было; это всегда была битва до смерти. В этом смысле техасцы не имели обычного набора дипломатических средств решения проблемы. Они должны были сражаться – вот и весь выбор (2).
Однако в то время как мексиканцы находились в состоянии неопределенности, посылая военные отряды к северу от реки Нуэсес и дожидаясь своего шанса вернуть утраченную территорию, постоянная, смертельная и непреодолимая угроза исходила от команчей, которые убили тысячи техасцев, намного больше, чем это сделали мексиканцы. Какими бы ужасными, упрямыми и бесстрашными не были техасцы, они оказались совершенно неподготовленными и плохо вооруженными для борьбы с команчами, настолько, что в первые годы существования Республики казалось, что они обречены на ту же участь, что испытали испанцы и испытывают мексиканцы. На первом этапе войн с команчами, индейцы имели подавляющее преимущество.
Их превосходство начиналось с оружия. Колонисты, прибывавшие в Техас из Алабамы, Теннесси и других восточных штатов, несли с собой свое основное огнестрельное оружие – винтовку Кентукки. Во многих отношениях это был прекрасный образец военной технологии. Малокалиберная, но с тяжелым и длинным стволом, она была невероятно точна при стрельбе и очень эффективна, когда стрелок стрелял из укрытия в спокойном состоянии. Это была отличная охотничья винтовка. Но она плохо подходила для конного боя. Ей требовалось много времени для перезаряжания. Порох нужно было отмерить и насыпать, а шаровую пулю необходимо было утрамбовать длинным шомполом. Затем нужно было вставить запал и правильно отрегулировать кремень, чтобы он ударил (3). Всё это занимало не менее минуты, что было равносильно смертному приговору перед лицом мобильных, виртуозно владевших своими луками команчей. Хуже всего приходилось, когда стрелку нужно было спешиваться, чтобы использовать длинную винтовку. При стрельбе с седла оружие теряло свое единственное реальное преимущество – точность. Также у техасцев были на вооружении пистолеты, старомодное дуэльное оружие одиночного выстрела, такие же неудобные для заряжания и стрельбы, и непрактичные в использовании в седле (4).
Всё это означало, что техасцы в ранние дни республики сражались пешими. В таком положении, перед лицом яростной атаки противника вооруженного луками, у них было ровно три выстрела, и два из них приходилось делать уже почти в упор. Затем им приходилось надеяться на товарищей, которые могли их прикрывать огнем, при этом спешно перезаряжая собственное оружие. Старый индейский трюк в преодолении классической тактики построения фургонов в круг при нападении состоял в том, чтобы подождать, пока белые опустошат свое оружие, а затем атаковать до того, как они успеют его перезарядить. Для ближнего боя у белых имелись топоры и томагавки, в лучшем случае малопригодные для боя с конными индейцами, а то и вовсе бесполезные.
Команчи в то время были вооружены гораздо более эффективным и испытанном в бою набором вооружений: дискообразный щит из бизоньей кожи, копье в четырнадцать футов длиной, лук с тетивой сухожилия, и колчан со стрелами с железными наконечниками. Их искусство в стрельбе из лука вошло в легенды. В 1834 году полковник Ричард Додж, который ранее скептически относился к рассказам об их мастерстве, заметил, что команч «берет пять-десять стрел в левой руке и выстреливает их так быстро, что последняя оказывается в полете до того, как первая коснется земли, и с такой силой, что каждая наносит смертельное ранение человеку, находящемуся на расстоянии в 20-30 ярдов (метров)» (5). Также он отметил, что, хотя по какой-то причине у индейца имелись проблемы со стрельбой по обычным мишеням, «ловко входя в поворот, он пускает стрелу наискось и почти всегда сбивает пятицентовую монету, вставленную в расщепленную палку» (6). Их меткость в стрельбе верхом на движущейся лошади, поражала большинство белых наблюдателей.
Самые тяжелые раны часто наносили стрелы с железными наконечниками, которые были сделаны в основном из неровных треугольников, вырезанных из железных колец для скрепления бочек, или из другого листового железа, приобретенного у торговцев. Такие наконечники часто сгибались или сплющивались, когда ударялись о кость, тем самым, нанося серьезные внутренние повреждения и делая их извлечение очень болезненным занятием (7).
Щиты равнинных индейцев, изготовленные из толстой слоистой кожи, были удивительно эффективны против пуль, когда, расположенные под прямым углом, они могли остановить любую мушкетную пулю, и позже, даже винтовочную (8). Их гибкие копья были особенно смертоносны; индейцы пронзали ими огромного бизона (массой 3000 фунтов) ударом сзади, всегда заходя с правой стороны и ударяя между последним ребром и бедренной костью, и проделывая всё это в полном галопе, следовательно, у них была богатая практика в отработке таких выпадов или ударов (9). Копья были несравнимы ни с чем, что имели белые для ближнего боя, и, как заметил Додж, они были «крайне опасны для жизни» (10).
На фотографиях копья с Южных равнин.
Ружья тоже имелись на вооружении у индейцев, хотя их использование в бою против белых до появления скорострельных винтовок в 1860-х годах было сильно преувеличено. В основном огнестрельным оружием индейцев являлись дешевые торговые мушкеты, которые были неточными при стрельбе, недолговечными, при применении недоброкачественного пороха имели низкую начальную скорость, и часто оказывались бесполезными при влажной и дождливой погоде (11). Когда они ломались, а это происходило довольно быстро, индейцы не могли их отремонтировать, поэтому в договорах индейцы часто просили прописать оружейные услуги. В восточных лесах, где можно было укрыться, прицелиться и выстрелить, такое оружие было более ценным. Обычно те немногие равнинные индейцы, имевшие мушкеты, стреляли сначала залпом, а затем немедленно их отбрасывали и начинали работать луками со стрелами и копьями (12).
Но самым большим недостатком техасца была его лошадь и недостаточное умение в езде верхом. Американские лошади, как правило, были рабочими, трудолюбивыми тяжеловозами, неспособными соревноваться в скорости с крепкими и проворными индейскими малорослыми лошадьми. Жители фронтира использовали некоторых породистых лошадей, но в большинстве они были слишком слабы для долгой езды по труднопроходимой местности (13). На коротких дистанциях ни один белый всадник не мог опередить команчского мустанга. На больших расстояниях индейские лошади имели преимущество в том, что они могли питаться грубыми кормами (в частности, корой хлопкового дерева) и травой, а не зерном, которое ели лошади поселенцев.
Но, даже имея «правильную» лошадь, белым, как всадникам, было очень далеко до индейцев. В восточных лесах они почти не ездили верхом, потому что расстояния между населенными пунктами были совсем не такими, как в Техасе, и они, конечно, не знали, как сражаться в седле или метко стрелять с движущейся лошади. Команчи сражались исключительно верхом, и с эффективностью, недостижимой для солдат или любых других белых людей в Северной Америке. Рассмотрим классическую атаку на неподвижного противника. Воины образовывали клиновидную массу, которая затем на большой скорости и с большой точностью трансформировалась в огромное колесо без спиц, обод которого состоял из одной или нескольких движущихся линий воинов: колеса внутри колеса. Уоллес и Хебель описали это так: «Кольцо, извиваясь с машинной регулярностью, сжималось всё ближе и ближе с каждым оборотом. Когда воин приближался к точке в круге, ближайшей к врагу, он падал сбоку на шею своей лошади и пускал стрелы из-под шеи. Если лошадь падала, он обычно приземлялся на ноги» (14). Ни один американец или техасец на рабочем коне не мог противостоять такому нападению, и немногие индейские племена могли что-то противопоставить этому. Команчи так сражались уже двести лет. Это была не просто военная тактика, это был образ жизни перед лицом смертельных и очень мобильных врагов. Война была тем, чем они занимались почти всю осознанную часть своей жизни, и их общественный статус целиком основывался на войне. Завоевание апачей в течение целого поколения вызвало глубокие перемены в социальной жизни команчей. Раньше охота на дичь была основной целью их существования. Теперь они себя посвятили войне, и весь народ жаждал ее (15). Большую часть их войн белые не видели, но мы имеем несколько отчетов из той эпохи, которые показывают нам, чем занимались команчи, когда они не совершали набеги на белые поселения. Бывший пленник Герман Леман описал битву, - которая, вероятно, типична во многих отношениях для индейских боев, - между апачами и команчами. Эта битва бушевала целый день, с огромными потерями для обеих сторон. В первый день апачи потеряли двадцать пять воинов, а команчи, скорей всего, больше. На следующий день команчи предприняли еще одну яростную атаку. В результате погибли еще сорок апачских воинов воинов, а также все женщины и дети апачей (16). По словам Клинтона Смита, другого бывшего пленника команчей, 1800 конных черноногих схлестнулись с 1200 конных команчей в шестичасовой битве, в ходе которой то и дело происходили жуткие рукопашные схватки. Команчи превзошли своих противников и возвратили три тысячи лошадей, украденных черноногими (17).
Примечание (А.К.)
В упоминании о Германе Лемане и бое с команчами есть авторская неточность. Во второй команчской атаке женщины и дети апачей не погибли, а были захвачены в плен. Количество убитых воинов апачей приведено верно. Позже восточные апачи (восточные чирикауа, разные группы мескалеро, включая смешанные группы с липанами) заключили мир с команчами при участии знаменитого вождя уорм-спрингских апачей (мимбреньо) Викторио. Произошло это знаковое событие, вероятно, в 1872 или 1873 году. Этот мир больше никогда не нарушался. Несколько команчей принимали участие в Войне Викторио 1879-1881 года на стороне апачей. Источник битвы с черноногими – книга воспоминаний пленников, братьев Клинтона и Джефферсона Смит. Команчский приемный отец Клинтона Смита рассказал ему об этой битве своей молодости. Во второй половине 1820-х годов большие военные отряды черноногих неоднократно приходили на юг, к Тракту Санта-Фе, и южнее. Имеется запись, что однажды команчи в конце 1820-х годов действительно отбили у черноногих большое количество похищенных у них лошадей, но точная численность сражавшихся не указана.
Это была беспощадная война, без любых шансов на выживание для проигравших, и теперь такой тип войны команчи распространили на западном фронтире на белых поселенцев.
Единственным реальным шансов для белых выжить заключался в том, чтобы поставить фургоны в круг, загнать туда лошадей, и уповать на то, что они убьют достаточно индейцев для того, чтобы те решили, что это столкновение обходится им слишком высокой ценой. В большинстве случаев у поселенцев не было ни единого шанса.
Техасское решение этой проблемы – рекрутирование рот рейнджеров на длительный срок и проведение серий кампаний – являлось уникальным явлением в военной истории Запада. Во многом это было связано с тем, что по общепринятым военным стандартам они вообще были бессмысленны, так как нарушали все правила военной организации и ведения боевых действий, а также все стандарты иерархии, которые позволяли функционировать традиционной армии.
Роты рейнджеров не соответствовали ни одной из известных категорий: они не являлись ни полицией, ни милицией, ни регулярной армией. Официально они были организованы в 1835 и 1836 годах вслед за громогласной речью дяди Синтии Энн, Дэниэла Паркера, которая стала главным двигателем в их учреждении (18). Они должны были заполнить вакуум, оставленный армией, сражавшейся в Сан-Хасинто, которая была почти вся распущена в 1837 году. На бумаге план выглядел хорошо. Шестьсот вооруженных всадников – в терминологии Паркера они впервые именовались рейнджерами - были призваны охотиться на индейцев и защищать границу (19). Но, в действительности, слабое, лишенное ресурсов правительство не нашло на эти цели ни оружия, ни людей, ни лошадей (20). Не было предусмотрено никакой униформы, расположения или казармы. Никогда и близко не было шестисот человек, которых можно было бы причислить к рейнджерам, чаще всего они насчитывали пятьдесят человек, а иногда и сотню. И, поскольку не было никакой формальной политической организации, некому было назначать офицеров. Их избирали как бы мимоходом, под шумные приветствия и исключительно по заслугам: рядовой состав назначал их на должности. В отсутствие регулярных поставок провизии, рейнджеры сами себя обеспечивали охотой, часто выходя в поле с водой и смесью сахара с сушеной кукурузой, которую они называли «холодной мукой» (21). Иногда пищу им предоставляли поселения, которые они непосредственно защищали. Иногда они просто воровали кур. Единственное, что правительство им поставляло стабильно, по своей мудрости - это боеприпасы.
Как ни странно, но, учитывая тот факт, что им почти ничего не давали, реальной проблемы с вербовкой, похоже, не было: западная часть Техаса в те годы была наводнена молодыми, безрассудными, одинокими мужчинами со вкусом к широким открытым пространствам, опасности и приключениям (22). Почти всем им было за двадцать, и они прибыли в Сан-Антонио в поисках чего-то другого, кроме комфортабельной оседлой жизни на ферме. Им нравилась сама идея убивать команчей и мексиканцев. Большинство знаменитых капитанов рейнджеров завершили свою карьеру к тридцати двум годам. Они ничем не владели, кроме лошадей, и часто у них не было постоянной работы, и без них идея проведения очередных кампаний никогда бы не сработала. Они с радостью оставались в поле на срок от трех до шести месяцев – обычная продолжительность службы рейнджера. По этому, казалось бы, бессмысленному и примитивному образцу, в 1836-1840 годах развивались такие военные организации. Рейнджеры просто оказались тем, что было нужно, и они органично возникли из этой предпосылки.
Они приступили к патрулированию границы с приоритетной задачей убийства команчей. Поскольку они были неопытными молодыми людьми и не знали до этого ничего лучшего, они быстро адаптировались к этому смертоносному новому миру лошадей, оружия и индейской тактики. Однако на первых порах из-за нехватки опыта они несли ужасные потери. История этих первых неофициальных попыток сражаться с команчами никогда не будет полностью понята, потому что почти все случаи остались незаписанными. Новые пограничники были людьми безграмотными и не являлись мыслителями. Они даже редко подтверждали свои победы (как это всегда делали другие белые на Западе, даже в тех случаях, когда они едва-едва избегали катастрофы), не говоря уж о поражениях. Рейнджеры были просто грязным, плохо одетым, полуголодным отрядом иррегулярных войск. Они не писали писем и не вели дневников. Они вообще редко составляли отчеты; часто они даже никому не рассказывали о том, что с ними произошло. Не было в Техасе и журналистов того рода, которые впоследствии в подробностях и с большой помпой описывали сражения с индейцами 1870-х годов. Немногочисленные репортеры из городов восточного Техаса, таких, как Хьюстон, Ричмонд и Кларксвилл, еще не понимали того, кто такие рейнджеры, чего они добились и как они изменили американский военный метод до начала войны с мексиканцами в 1846 году. То немногое, что известно о происходившем на границе в годы республики, исходит от горстки мемуаристов, участвовавших в тех событиях и записавших их намного позже.
Однако, судя по имеющимся свидетельствам, очевидно,что многие молодые люди погибли, сражаясь с команчами в битвах, которые, должно быть, были безжалостно односторонними. Рейнджер Джон Капертон подсчитал, что «примерно половина рейнджеров погибала каждый год» и что «жизни тех, кто поступал на службу, ни во что не ставились в течение года или двух» (23).Также он писал, что из ста сорока молодых людей Сан-Антонио в 1839 году, «100 были убиты в различных боях с индейцами и мексиканцами (большинство из них были убиты индейцами) (24). Это очень много на город с общим населением всего в две тысячи человек.
Примечание (А.К.)
В списке убитых индейцами и мексиканцами в Сан-Антонио за 1838 год написано, что "Лэфем и еще 90 человек убиты индейцами". То есть, число Капертона не является вымыслом. Texas Scrap-Book.
Когда читаешь историю битвы на Плам-Крик или последовавшего за ней кровавого набега Мура, возникает ощущение, что техасцы быстро овладели искусством ведения войны против команчей. Но это было не так. Команчское фиаско на Плам-Крик произошло из-за неспособности Горба Бизона управлять своей армией и предотвращать грабежи, а также из-за храбрости техасцев. Успех Мура полностью был результатом неожиданности: команчи еще не верили в то, что белый человек может достать их в глубине их территории.
Первая, едва не приведшая к катастрофе атака полковника Мура на лагерь команчей, позволяет лучше понять, как выглядело большинство этих ранних сражений. Также это видно на примере разведывательной экспедиции капитана Джона Бёрда, покинувшей форт Милам на реке Бразос (близ современного Белтона, штат Техас) 27 мая 1839 года с тридцать одним рейнджером. Охотясь на индейских грабителей, они наткнулись на группу из двадцати семи команчей, которые сдирали шкуры с бизонов. Довольные своей невиданной удачей, белые люди пришпорили лошадей, и команчи, конечно же, бросились бежать, так как они не принимали бой в таких условиях (25). В дальнейшем рейнджеры преследовали индейцев на протяжении трех миль, но их лошади, как обычно, не могли сравниться с лошадками команчей. Поэтому они прекратили погоню и поехали назад в форт. Однако теперь они стали замечать, что команчи едут за ними. Вдруг команчи погнались за ними. По словам капитана Натана Брукшира, участника этого столкновения, они «метали в нас стрелы со всех сторон» (26). Было сорок команчей. Затем Бёрд совершил ошибку, которую опытные бойцы, противостоявшие команчам, позже не допускали: он бежал, как испуганный заяц. В открытой прерии это могло закончиться уничтожением его отряда, особенно после того, как индейское войско, возглавляемое не кем иным, как Горбом Бизона, выросло до трехсот человек (27).
Но Бёрду повезло. Он и его беглецы наткнулись на овраг, в котором можно было занять удобную позицию, чтобы успешно отстреливаться от нападавших индейцев. То, что происходило далее, было типично для сражений рейнджеров того времени: белые люди укрылись, индейцы атаковали, люди с обеих сторон погибали, и, наконец, индейцы ушли, не желая нести тяжелые потери от огня кентуккийских винтовок при попытке выбить белых с их позиции. Также типичным было то, как белые вымучили свой успех - учитывая то, что индейцы отступили, Бёрд и в самом деле одержал верх в этой схватке, пожертвовав при этом собственной жизнью. Кроме него погибли еще шестеро его солдат. Остальные были ранены. Таким образом, безвозвратные потери личного состава составили более тридцати процентов. Реальность заключалась в том, что белые спаслись на этот раз от прямой резни благодаря тому, что на их пути оказался овраг. Можно себе представить много таких моментов, потерянных для истории, когда доблестные рейнджеры, преследующие индейцев, становились отчаявшимися, спасающимися бегством жертвами объектов своей охоты, когда не было на пути никакого оврага, и все они быстро умирали, или, если им не повезло умереть быстрой смертью, их медленно пытали огнем и другими средствами, пока они не умирали. О последнем факторе они тоже быстро узнали. Широкое распространение получило мнение, что ветераны индейских сражений оставляют одну пулю для себя, хотя есть всего один зарегистрированный случай этого, описанный в книге Доджа «Наши дикие индейцы»: в 1855 году лошадь пехотного офицера армии США Сэма Черри упала на него в бою с команчами. Не имея возможности выбраться из-под нее, он хладнокровно выстрелил пять раз в наседавших на него со всех сторон ликующих индейцев, и пустил себе в висок последнюю пулю (28).
Рейнджеры были суровыми людьми. Они тяжко пили и любили убивать, драться на кулаках и ножах, а также казнить людей, которых считали преступниками или своими врагами. Со временем многие из них погибали, благодаря чему в их рядах происходил естественный отбор, когда уцелевшие становились еще более суровыми, более жестокими и более агрессивными людьми. Они и выглядели соответственно. Идеализированный рейнджер носил кожаную шляпу с поднятыми полями, косынку, хлопчатобумажную рубашку и простые брюки, но реальность была иной. Они носили всё, что им нравилось. Порой это могли быть разноцветные мексиканские серапе и широкополые сомбреро. А порой это были меховые шапки, кителя или пиджаки с укороченными рукавами и грязные панамы.
Часто они ходили одетые с головы до ног в оленьи шкуры или в обрывки бизоньих шкур. Некоторые оставались голыми по пояс, нося что-то похожее на индейские набедренные повязки поверх леггин (29). Многие из них были крупными, физически мощными мужчинами с крепкими, мускулистыми руками, длинными волосами и пышными бородами. Они носили такие имена, как, например, «Бигфут» Уоллес (кто и на самом деле был огромным и свирепым бойцом), «Аллигатор» Дэвис (потому что однажды ему пришлось бороться с аллигатором на реке Медина); или «Старая Краска» Колдуэлл (так как его кожа была настолько пятнистой, что выглядела как облупившаяся краска). С точки зрения более цивилизованных областей Америки девятнадцатого века, в общественном ранжире они находились на стороне разбойников и головорезов. Это были не те люди, с которыми можно было затеять драку в пограничном салуне.
И поэтому удивительно то, что эта социальная прослойка жестоких, в основном неграмотных и неуправляемых пограничных негодяев, беспрекословно подчинялась тихому, стройному двадцатитрехлетнему мужчине с мягким мальчишеским лицом, печальными глазами и высоким голосом, выглядевшим моложе своих лет. Его звали Джон Коффи Хейс. Но все называли его просто: Джек. Команчи, которые его очень боялись, называли его «Капитан Як»(30), как и мексиканцы, которые назначили высокую цену за его голову. Это был супер-рейнджер – человек, на которого все хотели походить, кто был храбрее, умнее и хладнокровней под огнем любого из них. Это был один из лучших военных командиров, когда-либо сотворенных Америкой - факт, о котором жители Сан-Антонио подозревали еще в конце 1830-х годов, когда он стал национальным героем, а его ужасные рейнджеры почти мгновенно превратились в миф. Несмотря на то, что он сражался на границе Техаса и Мексики менее двенадцати лет, его образ наложил неизгладимый отпечаток не только на техасских рейнджеров – организацию, которая, можно сказать, возникла в подражание ему – но и на весь американский запад.
Его фотография была сделана в 1865 году, когда ему было сорок восемь лет, и она рассказывает вам о нем всё. Лицо по-прежнему мальчишеское, волосы густые и зачесаны назад, черты правильные, умеренно красивые, и в общем-то ничем не примечательные, за исключением одной совершенно поразительной особенности: глаза. Они глубоки, мудры, мертвецки спокойные, немного печальны, и даже с дистанции в 140 лет завораживают. Это глаза человека, который ничего не боится (31). Невинное лицо смерти. Он стал первым великим борцом с индейцами на западном фронтире; он стал легендой, породившей тысячу других легенд, десятицентовых романов и голливудских фильмов.
Хейс родился в Литтл-Сидар-Лик, штат Теннесси, в 1817 году в зажиточной семье военных. Его дед служил с Эндрю Джексоном во время индейских войн и позже продал Джексону его знаменитый дом – Эрмитаж. Отец Хейса тоже служил под началом Джексона и назвал своего сына в честь одного из самых доверенных офицеров Джексона – Джона Коффи (32).
Подобно многим другим молодым людям, ищущим приключений, молодой Джек иммигрировал в Техас после битвы при Сан-Хасинто, прибыв в Сан-Антонио, вероятно, в 1838 году, где он вскоре нашел работу в качестве геодезиста. В те годы геодезия была тем механизмом, с помощью которого поселенцы продвигались на запад, вглубь индейских земель. После обретения независимости, Техас предоставил новым поселенцам своего рода земельный грант, известный, как «головное право», или право на законное приобретение индейских земель. И вот, чтобы предоставить людям чистый правовой титул на землю, кто-то должен был выйти с геодезическими уровнями, межевыми цепями и компасами, чтобы подтвердить право. Пенатека-команчи, как и следовало ожидать, сразу возненавидели этих людей и преследовали их при любой возможности. Вероятно, это была самая опасная работа в Северной Америке. В тот год, когда в Сан-Антонио появился Хейс, большинство мужчин, выполнявших эту работу, согласно всё тому же Капертону, были убиты индейцами (33).
Тем не менее, работа Хейсу понравилась. Он жаждал приключений не меньше, чем денег. Геодезические партии стали включать не только землемеров, но и вооруженных охранников для них, а также предприимчивых типов, которым просто хотелось исследовать новые земли, немного поохотиться и, возможно, даже застрелить индейца(34). Для бесстрашных, не имеющих каких-либо привязанностей, грубых и готовых на всё людей, вполне подходила жизнь в Сан-Антонио. Пейзаж, наблюдаемый с края Балконес-Искарпмент, был необыкновенно красив. Насколько хватало глаз, простирались саванны с отметинами дубовых рощ, которые весной взрывались в радужном спектре полевых цветов. Дичи было необычайно много. Бизоны, медведи, олени, антилопы, дикие индейки, журавли, койоты, волки и олени насчитывали десятки тысяч особей. Кристально чистые, известняковые реки, такие, как Льяно, Гваделупе, Педерналес и Сан-Маркос, кишели рыбой(35).
Многие из этих молодых людей умерли тяжелой смертью в своем новом раю, включая двоюродного брата Хейса. Однако его это не пугало. Он провел немало исследований: в 1838 году он успешно размежевал семьдесят шесть земельных заявок. Также он начал делать себе имя как борец с индейцами, особенно в том плане, что он знал, как сохранить жизни своих людей. По словам одного хроникера, знавшего его лично, «невысокий теннессиец становился совсем другим человеком, когда раздавался крик - «индейцы». Он садился на лошадь и принимал облик совсем другого существа. С ним это была атака и война на истребление, и индейцы терпели поражение каждый раз, когда они нападали на его группу» (36). Как и Грант в гражданской войне, Хейс заботился не столько о том, что его противники могут сделать с ним, сколько о том, какой урон он может им нанести. Как и Грант, он был наполнен кровной обидой. В разговоре он был тихим и воспитанным, а бою холоден как лед и твердо руководил своими людьми, которые подчинялись ему беспрекословно. Сделав себе имя в геодезической деятельности, он начал ездить с новыми ротами рейнджеров, которые часто состояли из тех же людей, что сопровождали партии землемеров (37). Известно, что он участвовал в битве при Плам-Крик и в злополучной экспедиции Мура в 1839 году, которая с позором вернулась домой пешком(38). Немного известно о его первых годах жизни. Но ясно, что он выделил себя сам. В 1840 году, в возрасте двадцати трех лет, Хейс становится капитаном рейнджеров в Сан-Антонио. Это подразделение получило официальный статус от Республики Техас, однако по-прежнему вынуждено было само себя обеспечивать оружием, боеприпасами, лошадьми и даже едой. Поначалу не было никакой оплаты, позже она была установлена на уровне тридцати долларов в месяц, если вообще была (39). Какие-то средства в первое время поступали от простых граждан (рейнджеры, как организация, функционировали лишь периодически, существуя от одного разрешения Конгресса до другого, при этом их часто совсем распускали, а затем заново собирали). Учитывая ожидаемую продолжительность жизни индейских бойцов – два года, как наибольший срок – это была работа, которую не каждый хотел получить. И всё же изменения происходили, что давало надежду на будущее. Никто не понимал этого лучше, чем Хейс. Во-первых, новое поколение рейнджеров – рейнджеры Хейса – хорошо ездило верхом. Рейнджер пересел на гибкую и быструю лошадь – продукт местного скрещивания мустангов с лучшими особями из Кентукки, Вирджинии и Аравии. Эти лошади были тяжелее индейских скакунов, но они могли бежать наравне с мустангами, долго не отставая от них. Говорили, что Хейс не принимал новобранца, если его лошадь стоила меньше ста долларов.
При Хейсе поисковые группы, редко насчитывающие более пятнадцати или двадцати человек, становились всё больше и больше похожими на людей, на которых они охотились. Капертон писал: «Они перемещались по прерии так же легко, как индейцы, и жили так же, как они, без палатки, ночуя с седлом под головой вместо подушки» (40). Хейс много перенимал как у своих врагов, команчей, так и у своих скаутов, липан-апачей, учась у них ездить верхом, выслеживать и правильно устанавливать лагерь. У каждого из его людей было ружье, два пистолета и нож; за седлом висело мексиканское одеяло, а в небольшой котомке лежали соль, холодная мука (смесь сахара с кукурузой) и табак (41). И это всё. Подобно команчам, рейнджеры часто перемещались при лунном свете, ориентируясь по течению рек и по звездам, и вообще обходились без костра, устраивая «холодные лагеря» и питаясь сухарями или другими сухими пайками (42).
Люди Хейса всегда спали одетыми и вооруженными, готовыми к бою в любую минуту. Они пересекали реки даже в холодную погоду, плывя рядом со своими лошадьми (43). Ни одно из этих действий еще не имело прецедента в американской военной истории. Ни один кавалерист не мог обуздать и оседлать лошадь быстрей, чем любой рейнджер Хейса.
Некоторые способности проявлялись у молодых людей само собой, но некоторые навыки приходилось усиленно тренировать. Хейс заставлял своих людей не сидеть, сложа руки, а любую свободную минуту практиковаться в стрельбе и верховой езде. Одно упражнение включало установку двух шестифутовых столбов в земле на расстоянии сорока ярдов друг от друга. Затем рейнджер мчался к ним на полной скорости, стреляя из винтовки по первому столбу, а из пистолета по второму. Вскоре они научились попадать в круг на столбе размером с человеческую голову (44). Здесь нужно обратить внимание на то, что эти люди атаковали и стреляли верхом, полностью переняв концепцию у равнинных индейцев. Делать они это начали, вероятно, где-то между 1838 и 1840 годами, и всякий раз, когда происходило перемещение, делалось это в подражании команчскому стилю, что представляло собой огромный прогресс в антииндейской войне. Рейнджеры стали чуть ли не единственными в Америке, кто мог делать что-то подобное с седла, и они были абсолютно единственными, кто мог это делать в бою. Это было вызвано чистой необходимостью: никто из тех, кто сражался с команчами, не мог поверить, что можно получить хоть какое-то преимущество над ними в бою на открытой местности.
Тренинг верховой езды был еще более сложным делом. Сохранилось описание этого от одного из людей Хейса: «После трех или четырех месяцев практики, мы стали настолько совершенными, что могли управлять лошадьми на почти полной или полной скорости, подбирая при этом шляпу, пальто, одеяло, веревку или даже серебряный доллар, выпрямлялись в седле, свешивались сбоку наших лошадей, удерживаясь на них только с помощью ноги и руки таким образом, чтобы видеть и стрелять из пистолетов из-под лошадиной шеи, затем поднимались и разворачивались» (45).
Хейс в основных чертах представлял ценность простой дерзости, способной вызвать панику и страх в сердцах его противников. Он по-прежнему находился в крайне невыгодном положении относительно оружия: каждый из его людей успевал сделать всего три выстрела, а потом ему приходилось останавливаться и перезаряжать оружие, что было нелегко делать верхом. Поэтому его рейнджеры наносили молниеносные и сильные удары, часто из засады и часто ночью, преодолевая свои трудности через дерзкую и безрассудную атаку.
«Правит одна идея», - писал современник Виктор Роуз. - «Совершать бесшумный и быстрый марш, ударять по противнику, пока он не настороже – наказывать его, сокрушать его!». Осенью 1840 года Хейс и двадцать человек встретили отряд из двухсот команчей на переправе через реку Гваделупе близ Сан-Антонио. Команчи украли много лошадей. Хейс так объяснил задачу своим людям: «Парни, вон индейцы, а вон наши лошади. Индейцы очень сильны, но мы можем их наказать. Что скажете?».
- Давай, вперед, - ответили они. Они как всегда думали, что Хейс поведет их. «И мы пойдем за ними, даже если их будет тысяча» (46). Индейцы, вероятно, не предполагая, что белые люди не будут настолько безумны, чтобы атаковать, имея против себя в пустыне конных команчей десять к одному, выстроились в боевую линию и ждали, когда маленький отряд нападет. Техасцы яростно атаковали и произвели всего три выстрела; индейская линия рассыпалась, в драке вождь был ранен и затем убит, а остальные индейцы бежали.
Подобным образом Хейс и его небольшие роты ударяли по пенатека в центральном Техасе – в столкновениях, которые в большинстве своем не записаны в отчетах.
Хейс предпочитал внезапную атаку, - как это делали сами команчи, - в их деревнях, пока они спят. Он усвоил основной урок равнинной войны: либо победа, либо смерть. Индейцы не давали пощады, и рейнджеры тоже редко это делали. Не было никаких надежд на почетную капитуляцию. Хейс не всегда побеждал, хотя он был поразительно успешен в сохранении жизни своих людей. В одном бою против значительно большего отряда команчей, его отряд, состоящий из 120 техасцев и 15-20 липан, потерял от двадцати до тридцати человек (47). В другом случае у него было пятьдесят техасцев и десять липан в течение полуторачасового боя против большого военного отряда команчей. Лошади Хейса зашатались, а затем и вовсе встали, не в силах тягаться с команчскими лошадьми. Несколько его людей были ранены, и, согласно его собственному отчету, отряд Хейса, исчерпав всю провизию, вынужден был поедать собственных загнанных лошадей, пока не достиг Бехара (Сан-Антонио) (48).
Он также быстро понял то, что вскоре станет его главным преимуществом: команчи были весьма предсказуемы. Они никогда не меняли своих методов. Они были сильно привязаны к своим привычкам и обычаям, и в равной степени глубоко погрязли в своих представлениях о медицине и магии. Каждый раз они реагировали на ту или иную ситуацию – например, на убийство своего военного вождя или знахаря – совершенно одинаково. С точки зрения белого человека, их было легко напугать. То, что делал Хейс, казалось невероятным храбрым людям, которые не обладали способностью просчитывать шансы наперед, и при этом он тоже был невероятно храбр.
У Хейса были и другие качества: он был очень осторожен, когда речь шла о безопасности его людей, и чуть ли не по-матерински заботился о них, когда кто-нибудь из них получал ранение. Он был удивительно трудолюбив в лагере: таскал дрова и воду, привязывал и стреножил лошадей, готовил еду. Но когда речь заходила только о личной безопасности, его храбрость граничила с безрассудностью. У него было крепкое телосложение, казалось бы, невосприимчивое к дискомфорту, плохой погоде или недосыпанию. «Я часто видел его сидящим у своего костра ночью в какой-нибудь открытой местности», - писал Уилбарджер, - «когда шел проливной дождь, или холодный ветер вперемешку со снежной крупой и мокрым снегом свистел в его ушах. Он, по-видимому, не был восприимчив к каким-либо неудобствам, как если бы сидел в каком-нибудь уютном номере первоклассного городского отеля, и, возможно, всё, что съедал за ужином, была горсть орехов пекан или кусок любой твердой пищи» (49).
Военные подвиги Хейса были известны на границе еще до его назначения капитаном рейнджеров в 1840 году, но два его сражения в 1841 году прославили его по-настоящему. В первом бою ему противостояли мексиканцы. Хейс и его двадцать пять человек нанесли поражение превосходящим силам мексиканской кавалерии возле Ларедо, захватив двадцать пять пленных и двадцать восемь лошадей. Хейс действовал чисто интуитивно, приказав своим людям спешиться и начать движение в сторону врага, не открывая огня без его команды. Сам Хейс возглавил атаку как обычно. Наконец, когда до мексиканцев осталось примерно 40-50 метров, они открыли огонь из своих кентуккийских ружей. Мексиканцы бежали, а рейнджеры не стали перезаряжать ружья, а вытащили пистолеты, вскочили на брошенных мексиканцами лошадей и преследовали их (50). Поражение вызвало панику в Ларедо, многие жители которого бежали на противоположный берег Рио-Гранде из страха за свою жизнь. Когда Хейс подошел к городу, его алькальд вышел с белым флагом, умоляя рейнджеров пощадить город (51). Они вняли его мольбам, но так было не всегда. Однажды, в 1847 году, они казнили в Мексике восемьдесят человек за смерть одного рейнджера (52).
Во втором случае, как и в большинстве его боев, ему противостояли команчи. Летом 1841 года военный отряд команчей атаковал поселения вокруг Сан-Антонио, убивая людей и похищая лошадей. Хейс, имея на руках одно из периодических финансовых вливаний техасского конгресса, собрал небольшой отряд из тринадцати человек и поехал за ними. Он шел по их следам примерно 70 миль на запад от Сан-Антонио до входа в каньон Ювалде. Хейс не упускал команчей из виду с помощью одного трюка, которому он научился от липан: он просто следовал за большой стаей стервятников, круживших по спирали над окровавленным мусором, остававшимся после команчей. Около их лагеря Хейс заметил дюжину команчей и вступил с ними в бой. Рейнджеры бросились в атаку, а индейцы укрылись в густых зарослях.
Хейс сразу понял, какую катастрофическую ошибку совершили его противники, проделав такой маневр: от их стрел в густом кустарнике будет мало толку. Он приказал своим людям окружить заросли и стрелять в любого, кто выйдет из них. Несмотря на ранение в руку, он взял с собой двух человек и углубился в чащу – позже к ним присоединился еще один рейнджер, - где в течение четырех часов они сражались с превосходящими силами противника, убив десятерых из них. Сам Хейс представил военному министру Техаса леденящий душу отчет об этом столкновении: у индейцев было всего одно ружье, а заросли кустарников были слишком густыми, чтобы они могли точно пускать свои стрелы; они сражались в крайне невыгодных для себя условиях, но бились до последнего, распевая свои военные песни, пока смерть не заставила их замолкнуть окончательно. Будучи окруженными всадниками, готовыми сразить их, как только они выйдут из зарослей, и не имея возможности эффективно использовать свои стрелы, они были обречены – они это видели, но встретили свою смерть, как настоящие герои (53).
За этот успех Хейс был повышен в звании до майора. Ему еще не было двадцати пяти лет. Несмотря на свои успехи в сражениях с команчами, Хейс по-прежнему имел одну большую и неразрешимую проблему: его однозарядные, долго перезаряжаемые винтовки и пистолеты старого образца. Это ставило его в крайне невыгодное положение перед команчами, которые имели по двадцать стрел в своих колчанах. Он пытался приспособить длинную винтовку для верховой езды – и порой творил небольшие чудеса – но это всё ещё было неудобным оружием.
Тем временем, в цивилизованных, индустриальных восточных штатах раскручивалось дело, которое вскоре должно было решить проблему Хейса и, тем самым, изменить мир, но пока оно тонуло в неудачах и непонимании. В 1830 году шестнадцатилетний юноша по имени Сэмюэл Кольт вырезал из дерева свою первую модель револьверного пистолета. Шесть лет спустя он получил патент на свое изобретение, а в 1838 году, в Патерсоне, штат Нью-Йорк, начали производить запатентованное огнестрельное оружие Кольта. Среди нескольких моделей был револьверный пистолет калибра 36 с пятью каморами, восьмиугольным стволом и скрытым триггером, который опускался вниз при взведении курка. Это была не первая подобная идея. Но считается, что она была первой, запущенной в серийное производство и для общего пользования.
Но с новым оружием была одна проблема. Никто не хотел его. Он не нашел себе рынка сбыта, и правительство США отказалось субсидировать его производство, не найдя ему применения. Оружие напоминало табельный кавалерийский пистолет, но как раз в то время в армии США еще не было кавалерии. Новый пистолет также не заинтересовал частных лиц. Он был изящен, но крайне непрактичен. Как ни странно, но единственные люди, которые захотели его приобрести, жили в далекой и экзотической Республике Техас. В 1839 году президент Мирабо Ламар приказал техасским морским силам заказать 180 пятизарядных револьверов Кольт у Patent Arms Manufacturing Company в Патерсоне. Позже техасская армия заказала еще сорок единиц оружия (54). Известно, что пистолеты были оплачены и отправлены покупателю, но нет никаких конкретных доказательств того, что они использовались когда-нибудь техасскими моряками или другими вооруженными силами республики. Это малоизвестное на тот момент и непрактичное оружие, кажется, попало к какому-то малоизвестному и несущественному подразделению техасских сил. Там они и томились, в бездействии.
Никто точно не знает, как эти револьверы попали в руки Джейка Хейса и его рейнджеров. Но это, несомненно, произошло. В более поздней переписке с Кольтом, Сэмюэл Уокер, один из самых знаменитых лейтенантов Хейса, указал примерную дату – где-то в 1843 году (55). Вероятно, это верно, поскольку в том же году Хьюстон расформировал техасский военно-морской флот (56).
Когда бы ни произошло это событие, рейнджеры сразу осознали важность этого оружия. Для них револьвер Кольта стал откровением: многозарядное оружие, которым можно было пользоваться, сидя верхом, и, таким образом, уравнять шансы в бою с команчами. Несмотря на то, что об этом нет никаких записей, Хейс и его люди, вероятно, провели долгие часы в тренировках с новым оружием, выясняя, на что оно способно. И, вероятно, они провели много ночей у костра, обсуждая сильные и слабые стороны револьвера.
У нового револьвера Кольта был ряд слабых мест. Он имел 36 калибр, когда требовался более тяжелый заряд – 44 калибр или больше. Точность его была на невысоком уровне, за исключением стрельбы с близкого расстояния. В нем использовались предварительно заряженные цилиндры на пять капсюльных зарядов, что означало, что у рейнджера, вооруженного двумя пистолетами с четырьмя цилиндрами, было сорок патронов. Основным плюсом этого оружия был принцип автоматического поворота цилиндра при взводе курка. Однако здесь имелся существенный недостаток – очень большое время для перезарядки (заряжались сначала капсюль, потом пороховой заряд, затем пуля), делавшее, по сути, револьвер бесполезным в бою со стремительными команчами после пяти выстрелов.
Тем не менее, Хейс и остальные рейнджеры, особенно Бен Маккалок и Сэмюэл Уокер были убеждены в его высоком потенциале. К весне 1844 года они были готовы провести первое боевое испытание непопулярному, странному револьверу Кольта. Это испытание стало известно, как битва при Уокер-Крик – незначительное военное столкновение, которое стало определяющим в истории Техаса и американского Запада. Смело можно утверждать, что до прибытия Джека Хейса в Сан-Антонио американцы на Западе перемещались пешком и таскали на себе винтовки Кентукки. К тому времени, когда он уехал из Техаса в 1849 году, любой, кто отправлялся на запад, сидел верхом на лошади и имел шестизарядный револьвер в кобуре. Битва при Уокер-Крик положила начало этим изменениям.
В начале июня 1844 года Хейс и пятнадцать человек находились в разведке в верховьях рек Педерналес и Льяно. Они углубились в самое сердце страны пенатека-команчей – холмистую местность к западу от Остина и Сан-Антонио. Ничего не обнаружив, они направились обратно домой. 8-го июня они остановились, чтобы собрать мед с пчелиного гнезда на дереве на берегу Уокер-Крик, притоке реки Гваделупе, примерно в пятидесяти милях севернее Сан-Антонио. Хейс послал двух своих людей назад, чтобы посмотреть, не преследует ли их кто-нибудь. Это была старая индейская практика, и Хейс знал много старых индейских уловок. Вскоре двое мужчин ворвались в лагерь и, еле переводя дыхание, сообщили, что обнаружили позади следы от десяти индейских лошадей. Отряд быстро оседлал лошадей и двинулся в обратном направлении. Вскоре они приблизились к ним, и трое или четверо индейцев устроили грандиозное представление волнения и тревоги, а затем еще более грандиозное представление панического бегства ради спасения своих жизней. Это был еще один старый индейский трюк, хорошо известный Хейсу. Он не стал их преследовать (57).
И поступил очень дальновидно, поскольку вскоре показалась остальная часть войска пенатеков – семьдесят пять бойцов. Техасцы медленно продвигались вперед, в то время как индейцы отступили на вершину крутого холма, представлявшего собой великолепную оборонительную позицию в пересеченной, каменистой местности, поросшей мощными дубами. Оттуда они дразнили рейнджеров, выкрикивая на испанском и английском языках: «В атаку! В атаку!».
Хейс откликнулся на их просьбу, хотя и не совсем так, как они себе представляли. Поняв, что он и его четырнадцать человек не смогут долго продержаться в подножье холма, он развернул свой маленький отряд и проскакал галопом во весь опор около двухсот-трехсот метров вокруг холма и вышли во фланг к индейцам (58). Застигнутые врасплох, команчи, тем не менее, быстро пришли в себя и стремительно атаковали. При обычных обстоятельствах их атака сломала бы боевой порядок рейнджеров и просто стерла бы их в порошок. Но, не растерявшись и тоже выказав свое недюжинное умение в части верховой езды, они образовали плотный круг – круп к крупу у лошадей – и приняли атаку. То, что произошло дальше – семьдесят пять команчей против пятнадцати рейнджеров, стрелы и пики против многозарядных револьверов – было похоже на кровавый хаос. Несколько рейнджеров были тяжело ранены, тем не менее, их пистолеты сбрасывали индейцев с седла с пугающей быстротой. Эта стадия боя длилась не менее пятнадцати минут. Затем индейцы пустились в бегство. Далее шла схватка с преследованием, которая продолжалась более часа по по пересеченной местности на протяжении более двух миль. Побуждаемые своим героическим вождем, индейцы пытались вновь и вновь сплотиться и контратаковать, но каждый раз это приводило к встрече с огнедышащими револьверами Кольта. Уже сорок индейцев были убиты и ранены, в то время как техасцы потеряли одного убитым и четырех ранеными. Тем не менее, бой продолжался, так как индейский лидер снова и снова сплачивал своих людей. Наконец, у людей Хейса закончились патроны. Хотя у них имелись в запасе предварительно заряженные барабаны, но в такой схватке их невозможно было перезарядить с риском для жизни. Теперь рейнджеры оказались во власти тридцати пяти оставшихся индейцев. Но Хейс и здесь не растерялся. Он громко спросил у своих людей, остались ли у кого-нибудь патроны. Один человек, Роберт Джиллеспи, выехал вперед и ответил, что у него есть один. «Спешивайся, и пристрели вождя», - приказал Хейс. Джиллеспи так и сделал: с расстояния в тридцать шагов он выбил вождя из седла. Остальные индейцы «в диком ужасе от потери своего вождя разбежались во все стороны по кустарникам» (59).
В итоге двадцать команчей были убиты и тридцать ранены. У Хейса один человек был убит и четверо тяжело ранены. Сэмюэл Уокер был пригвожден копьем к земле. Рейнджеры прямо там, на поле боя, разбили лагерь, чтобы позаботиться о своих пленных. Три дня спустя появились четверо команчей, возможно, чтобы забрать своих убитых. Хейс их атаковал и убил троих из них.
Несмотря на то, что остальным жителям фронтира понадобилось некоторое время, чтобы понять, что произошло на Уокер-Крик, и понадобилась война в Мексике, чтобы правительство США осознало важность серийного производства револьверов, именно сейчас произошла фундаментальная смена системы понятий, сложившейся в Техасе. Теперь индейцы столкнулись с перспективой быть расстрелянными заклятым противником с лошадей из огнестрельного оружия, чьи патроны никогда не кончались; теперь белые могли сражаться против них верхом, используя оружие, скорость стрельбы из которого была почти такой же, как скорость стрельбы команчей из лука. Шансы были уравнены, или даже были выше. Сэмюэл Уокер написал в письме Сэмюэлю Кольту в 1846 году: «До этого времени эти отважные индейцы всегда полагали, что они один-в-один верхом на лошади превосходят нас. Результат этого сражения напугал их и позволил нам заключить с ними договор» (60).
Примечание (А.К.)
О мифах в теме противостояния команчей и техасцев можно прочитать по ссылке https://dzen.ru/a/ZdH0uxjmRwV65Cc-
Тем не менее, никто за пределами Техаса не понимал, что сотворил Сэм Кольт. В 1844 году, спустя целых шесть лет после того, как он начал производить свои многозарядные пистолеты, его изобретение потерпело крах. В 1842 году завод в Патерсоне, Нью-Джерси, обанкротился. Кольту удалось сохранить свои патенты, но не более того. Все модели, прототипы и чертежи шестизарядников были утеряны или уничтожены. Пять лет он провел в бедности. Но надежда оставалась, и Кольт верил в это. Слухи о том, чего Хейс и его люди смогли достичь с его револьвером, дошли до него на Востоке. Он был так взволнован, что осенью 1846 года написал Сэмюэлю Уокеру в Техас: «Я хотел бы задать вам несколько вопросов относительно вашего опыта моего использования ручного огнестрельного оружия, и хотел бы узнать ваше мнение об их применении в войне против Мексики. Я так много слышал о полковнике Хейсе и ваших подвигах с оружием моего изобретения, что давно хотел бы познакомиться с вами лично и получить от вас правдивый рассказ о различных случаях, когда мое оружие оказалось более, чем вспомогательным» (61).
Уокер не замедлил ждать с ответом, с энтузиазмом описав, насколько эффективными были револьверы в сражении на Уокер-Крик. В конце он приписал: «С некоторыми улучшениями, это может стать совершенным оружием для конных солдат» (62).
С этого момента перспективы Сэма Кольта начали очень быстро улучшаться. Началась война в Мексике, и техасские рейнджеры вызвались добровольно в ней участвовать и были зачислены на службу генералом Закари Тейлором. Вскоре они сражались к югу от границы, и быстро произвели невиданное доселе впечатление на армию США в Мексике. Это было ни на что не похоже. Они не носили униформу, имели собственное оружие и всюду передвигались только верхом на лошадях. В отличие от почти всех остальных в армии, они предпочитали сражаться только верхом. В основном они выполняли обязанности разведчиков – эффективно перенося стиль ведения войны, которому они научились от команчей, на земли южнее границы, и рассказы об их храбрости, стойкости и находчивости смо времени окончания мексиканской войны распространились по всему миру.
Истории о лихом рывке Сэмюэля Уокера во главе отряда из 75 человек через поле, удерживаемое полутора тысячью мексиканских кавалеристов, и необычайной эффективности полковника Джека Хейса в очистке дорого от мексиканских партизан, рассказывались и пересказывались в салунах от Чикаго до Нью-Йорка. Генерал Тейлор жаловался на их пренебрежение законом, но факт заключался в том, что враг был в ужасе от них. Все были в ужасе от них.
Примечание (А.К.)
Техасцы убивали много невинных людей, включая женщин и детей. Это действительно был команчский метод ведения войны, когда жалости не знал никто, но мексиканцы давно были с этим знакомы, поэтому ничего нового рейнджеры не принесли на мексиканскую землю. К тому же, где они могли брать боеприпасы для револьверов, если их производство было закрыто шесть лет назад и возобновлено только к концу 1847 года.
Самым поразительным у них было их оружие. Их пятизарядные кольты и их способность стрелять из них с убийственностью точностью с лошади было каким-то чудом для армии. Теперь армейское начальство прониклось вниманием к новому оружию. Но была одна проблема. Кольт не делал револьверы уже в течение пяти последних лет. У него не было ни денег, ни производственных мощностей, с помощью которых он мог бы и производить револьверы. Он даже дад объявление в газеты Нью-Йорка в надежде найти хотя бы один пистолет для образца, так как у него не осталось ни одной рабочей модели. Тем не менее, он предложить армии тысячу штук по 25 долларов за один пистолет. Имея контракт на руках, в 1847 году он убедил своего друга Эли Уитни приступить к изготовлению пистолетов. Теперь всё, что ему нужно было сделать, это разработать совершенно новое оружие.
И тут произошло нечто замечательное. Кольт попросил Сэмюэля Уокера, который по случаю находился в Вашингтоне, помочь ему с конструкцией. Кольт написал: «Я убежден в уместности вашего визита ко мне до того, как я приступлю к конструкции оружия. Получите распоряжение от министерства приехать ко мне в Нью-Йорк, чтобы руководить разработкой оружия с учетом пожеланий» (63).
Таким образом, двое мужчин – закаленный рейнджер с техасской границы и амбициозный янки из Коннектикута – стали сотрудничать. Уокер был полон идей. Он объяснил Кольту, что нужен больший калибр и что пистолет должен быть тяжелее, прочнее, с более длинным стволом и более длинной и полной рукояткой. Его усовершенствования также могли быть весьма специфичными: в письме к Кольту от 19 февраля 1847 года он рекомендовал сделать «задний прицел намного тоньше, а мушку – из немецкого серебра и совершенно другой формы» (64). Идея использовать шесть камор вместо пяти принадлежала Кольту. Результатом стало изобретение Кольта Уокера, одного из самых эффективных и смертоносных образцов оружия, когда-либо созданных на тот момент, которое вскоре будет убивать людей больше вм бою, чем любое другое личное оружие со времен короткого римского меча (65). Это был небольшой пистолет. Он имел девятидюймовый ствол и весил четыре фунта девять унций. Его вращающиеся каморы вмещали конические пули 44 калибра, которые весили двести двадцать грамм каждая. Пороховой заряд – пятьдесят грамм черного пороха – делал новый пистолет Кольта таким же смертоносным, как винтовка, на расстоянии до ста метров66. На стволе – это был подарок от Сэма Кольта – была выгравирована сцена из битвы на Уокер-Крик, как ее описал сам Сэмюэл Уокер. Это был рейнджер верхом на лошади с кольтом Уокера в руке – один из незабываемых образов мексиканской войны.
Сэм Кольт потерял вначале несколько тысяч долларов при раскрутке производства, но в дальнейшем он стал одним из богатейших людей страны. Сэмюэл Уокер героически погиб от пули снайпера 9-го октября 1847 года в Уамантле, Мексика.
Примечание (А.К.)
Приведу пару примеров, из которых видно, как быстро команчи могли пускать свои стрелы.
В 1846-47 годах, во время мексиканской войны, подразделениям 2-го полка драгун вновь выдавались кольты Уокера (как замена кольта Паттерсон). По окончанию мексиканской войны драгунам была поставлена задача подчинения команчей на новых территориях. Это была нелёгкая задача. Команчи являлись мастерами уловки, а также некоторыми наблюдателями считались наилучшей лёгкой конницей мира того времени. На протяжении последних ста или ста двадцати лет они совершали набеги сначала на испанцев, затем на мексиканцев и, наконец, на англо-американских поселенцев. В отличие от кавалерии, драгуны подбирались тихо, заставая команчей врасплох в их селениях. Несмотря на то, что драгуны любили своих лошадей, они почти не имели понятия об индейских пони. Если команчи атакованы, когда они находятся верхом, то драгуны должны были выдёргивать свои кольты Уокера и стрелять в сторону приближающегося на огромной скорости пони, надеясь ранить или даже убить команча. История драгун, использовавших подобную тактику, отчеканена барабанами кольтов Уокера.
Как только деревня была окружена, первой и главной целью становились индейские пони. Кто-то из команчей пытался убраться прочь, и драгуны должны были их преследовать, целясь своими огромными кольтами в лошадей. Известный, как первый кавалерийский пистолет, кольт Уокера был тяжёлым, с вращающимся бойком, выстреливающим с помощью массивного порохового заряда из 60 гранул, пулями 44-го калибра, должным образом проделывая хорошую дыру в лошади, убивая её одним выстрелом, а также убивая, раня или спешивая команча. Вы видите команча во время схватки, приближающегося верхом, а затем, на полном галопе свешивающегося на бок лошади и пускающего свои стрелы из-за её шеи с убийственным эффектом. После убийства лошади, драгун отъезжает на расстояние, вытаскивает свой Шарпс и стреляет в любого обозреваемого на расстоянии дикаря.
Джей Стюарт совершил почти роковую для себя ошибку, подъехав вплотную и объезжая вокруг команча, якобы, мёртвого. Команч вдруг привстал и успел выпустить четыре стрелы, прежде чем был свален замертво выстрелом. Первые три стрелы убили наповал трех драгун, четвёртая поразила Стюарта, тяжело ранив его, пройдя насквозь через его плечо и частично выйдя через шею. Теперь Стюарт узнал, что такое приближаться вплотную к противнику и его недооценка.
Еще один интересный случай произошел в 1860 году, когда патруль 2-го полка драгун под командованием майора Томаса возвращался в Кэмп-Купер, Техас, и неожиданно наткнулся на тринадцать команчей, разбивших лагерь возле Солт-Форк на реке Бразос. Индейцы бежали, и кавалеристы преследовали их, при этом индейцы удерживали преимущество в полмили. Но внезапно один старый команч решил, что ему пора умереть в бою и остался прикрывать отступление своих товарищей. Когда солдаты галопом приблизились на расстояние выстрела из лука, старик начал стрелять в них своими стрелами с кизиловым древком и железными наконечниками. Томас, ехавший впереди, был ранен двумя стрелами и свалился с лошади прямо на кактус. С трудом поднявшись, через переводчика делавара он призвал команча сдаться, но тот выкрикнул какой-то свой боевой клич, и тогда солдаты поехали прямо на него. В него выстрелили не менее двадцати раз, а он поразил трех солдат стрелами, убив одного из них и тяжело ранив двух других. Прежде чем упасть замертво, старик поразил своим копьем еще двух драгун.
Jeff Davis's own : cavalry, comanches, and the battle for the Texas frontier.
Примечания.
1. Walter Prescott Webb, The Texas Rangers, p. 78.
2. This idea is mentioned in Webb’s The Texas Rangers, but it appeared originally in J. W. Wilbarger’s Indian Depredations in Texas, originally published in 1889.
3. Walter Prescott, Webb, The Great Plains, p. 167.
4. Ibid.
5. Colonel Richard Irving Dodge, Our Wild Indians, pp. 418–20.
6. Ibid.
7. Evan Connell, Son of the Morning Star, p. 57.
8. Colonel Dodge, Our Wild Indians, p. 421.
9. Panhandle Plains Historical Museum exhibit.
10. Colonel Dodge, Our Wild Indians, p. 421.
11. David La Vere, Contrary Neighbors, p. 35.
12. Ibid.
13. T. R. Fehrenbach, The Comanches, p. 298.
14. Ernest Wallace and E. Adamson Hoebel, The Comanches, p. 257.
15. Fehrenbach, The Comanches, p. 146.
16. Herman Lehmann, Nine Years Among the Indians, pp. 47–50.
17. Clinton L. Smith, The Boy Captives, pp. 52–53.
18. Mike Cox, The Texas Rangers: Wearing the Cinco Peso, 1821–1900, p. 42.
19. Jo Ella Powell Exley, Frontier Blood, p. 46.
20. Fehrenbach, The Comanches, p. 300.
21. Z. N. Morrell, Flowers and Fruits in the Wilderness, p. 86.
22. Mary Maverick, Memoirs of Mary Maverick, p. 29.
23. Major John Caperton, Sketch of Colonel John C. Hays, The Texas Rangers, Incidents in Mexico, p. 11.
24. Ibid., p. 32.
25. Wallace and Hoebel, p. 258.
26. Captain Nathan Brookshire, Report in Journals of the Fourth Congress of the Republic of Texas, vol. 3, pp. 110–11.
27. J. W. Wilbarger, Indian Depredations in Texas, pp. 368.
28. Colonel Dodge, Our Wild Indians, p. 522.
29. James Kimmins Greer, Colonel Jack Hays: Frontier Leader and California Builder,
p. 35.
30. Wilbarger, p. 74.
31. The photo referred to is in Greer’s biography of Hays.
32. Webb, The Texas Rangers, p. 67.
33. Caperton, p. 5.
34. Colonel John S. Ford, John C. Hays In Texas, p. 5.
35. Caperton, p. 13.
36. Greer, p. 26.
37. Cox, p. 78.
38. Victor Rose, The Life and Services of Ben McCulloch, p. 42.
39. Caperton, p. 9.
40. Ibid., p. 10.
41. Webb, The Texas Rangers, p 81.
42. Ibid., p. 84.
43. Rose, p. 84.
44. Cox, p. 87 (citing James Nichols Wilson, Now Your Hear My Horn: Journal of James Wilson Nichols [Austin: University of Texas Press, 1967], pp. 122–23).
45. Ibid.
46. Wilbarger, p. 73.
47. Caperton, pp. 18–19.
48. Charles Adams Gulick, ed., The Papers of Mirabeau Buonaparte Lamar, vol. 4, pp. 234–35.
49. Wilbarger, p. 72.
50. Cox, pp. 82–83; see also Gulick, p. 232.
51. Webb, The Texas Rangers, p. 71.
52. Ibid., p. 120.
53. Gulick, p. 234.
54. John E. Parsons, Sam Colt’s Own Record of Transactions with Captain Walker and Eli Whitney, Jr., in 1847, p. 8.
55. Ibid., p. 9.
56. Cox, p. 93; see also Robert M. Utley, Lone Star Justice: The First Century of the Texas Rangers, p. 10.
57. Ford, pp. 18ff. Это сообщение принадлежит самому Хейсу. Он передал его в "Хьюстон Стар", где оно появилось 23 июня 1844 года, а позже было подхвачено другими газетами, включая "Кларксвилл Нортерн Стандарт".
58. Ford, p. 20.
59. Ibid., p. 21.
60. Parsons, p. 10.
61. Ibid., p 8.
62. Ibid., p. 10.
63. Ibid., p. 16.
64. Ibid., p. 46.
65. Fehrenbach, The Comanches, p. 303.
66. Cox, p. 113.
Гвин, Империя Летней Луны.