Давно это было, да правда ли, Бог весть. Жила в небольшом селе благочестивая женщина со старинным именем Лада. Пуще всего на свете любила она свою единственную дочь Милолику и немало заботилась о её воспитании. Далеко разносилась слава о красоте и добродетелях девушки, и мать не могла на неё нарадоваться. Одно беспокоило Ладу: слишком редко ходила её дочь в церковь и очень невнимательно слушала службу.
Недолговечной оказалась материнская радость. Поселилась вскоре по соседству одинокая старуха, угрюмая и нелюдимая. Звали её Сванга. Стала с той поры Лада замечать странные перемены в поведении Милолики. Подойдёт, бывало, девушка к забору, ограждающему дом Сванги, и стоит подле него, словно заворожённая, а в глазах у неё поселилась тоска. Не дают тревожные думы матери покоя, неспокойно у неё на душе.
— Мама, как добра наша новая соседка, — однажды прочувствованно сказала Милолика. — У неё такая приятная улыбка, такой сладкий голос и ласковый взгляд! А имя-то какое нежное — Сванга…
Смутное подозрение закралось в сердце Лады. Дурная слава ползла о старухе с тех самых пор, как она появилась в селе. От её недоброго взгляда леденела кровь у самых суровых мужчин, не склонных к сентиментальности; её скрипучий голос внушал ужас даже тем, кто был не из робкого десятка. Гортанные звуки её имени неприятно резали слух, а кривая ухмылка, перекашивая лицо, делая его крайне безобразным и отталкивающим. Завидев Свангу на улице, дети бросались наутёк, а грозные собаки, поджав хвосты, с визгом забивались в будки, прятались под заборами или притворялись мёртвыми.
Чем же могла эта отвратительная старуха обольстить благонравную девушку? «Видать, без волшебства здесь не обошлось», — подумала Лада и решила разобраться, в чём дело.
— Что тебе нужно от моей дочери? — напрямик спросила она, переступив порог неприветливого дома.
— Ну что ж, не будем играть в прятки, раз ты так проницательна, — смерив Ладу колючим взглядом, язвительно ответила старуха. — Что нужно мне от твоей дочери? Да ничего особенного; всего лишь молодость и красота. Она сама принесёт мне их и своими руками подарит. Скоро дочь твоя станет стара и безобразна, а вы — слышишь меня, Лада? — вы все будете плясать на моей свадьбе!..
— Не погуби! — взмолилась Лада. — Проси у меня что хочешь, только оставь в покое Милолику.
Кроткая просьба женщины могла бы тронуть самую каменную душу, но только не Свангу. Захохотала старуха и издевательски проскрипела:
— Любишь свою доченьку, Лада? Так и быть, пощажу я твоё материнское сердце, сжалюсь над тобою. Хочешь оградить Милолику от моих чар? Выпей снадобье, предназначенное ей…
Женщина решительно взяла тёмную чашу и, поморщившись, проглотила горькое содержимое.
— А теперь слушай моё условие, Лада, — прошипела Сванга. — Отныне ты будешь послушным орудием моей воли и станешь делать всё, что я прикажу.
— Но мы так не договаривались, — кротко возразила Лада.
— Вот она, человеческая неблагодарность, — захныкала ведьма. — Я для тебя не пожалела ни своей молодости, ни красоты, а ты не желаешь уважить бедную старушку.
— О какой молодости и красоте ты говоришь? — возмутилась женщина.
— О тех, что задолжала мне твоя дочь, — с вызовом бросила старуха. — Неужели ты полагаешь, что можно так легко откупиться от меня?
— Ты предлагаешь мне рабство? — без обиняков поинтересовалась Лада.
— Рабство? Ишь, чего захотела! — недобро прищурилась Сванга. — Не-ет, это было бы слишком просто... Ты станешь безвольной игрушкой и послушной куклой в моих руках — вот что я сделаю с тобой за то, что ты посмела вмешаться в мою игру. И не забывай: ты обязана мне по гроб жизни.
— Как?! — ужаснулась Лада. — Неужели ты навеки поломаешь нам жизнь?
Старуха призадумалась.
— Пожалуй, и трёх лет хватит, — наконец решила она. — Если за это время девчонка не выгонит тебя из дому, считай, что твоя взяла: я оставлю вас в покое. И вот ещё что… С этой минуты ты не подаришь Милолике ни взгляда ласкового, ни улыбки нежной… Обещаю, что в этом случае ни один волос не упадёт с её головы. Только, чур, уговор: не смей никому выдавать нашу тайну. И гляди: ни слова, ни намёка твоей дочери! Иначе…
Колдунья так выразительно глянула на Ладу, что женщину пронзил ледяной холод, проникший в каждую клеточку её существа. Охваченная безысходной тоской, побрела Лада домой, утешая себя тем, что выручила Милолику из беды.
С тех пор жизнь матери с дочерью превратилась в сущий кошмар. Лада уже не принадлежала себе и против собственной воли творила перед Милоликой мерзости, противные человеческой совести.
— Я не узнаю́ тебя, мама, — сказала однажды дочь. — Не ты ли учила меня благочестию и стыдливости? Не ты ли подавала мне пример целомудрия и чистоты? Не ты ли сторонилась людей развратных и беспорядочных? Не ты ли чуждалась лжи и лукавства? Что сталось с тобой, любимая моя мама?
Девушка вопросительно посмотрела на Ладу, надеясь разрешить своё недоумение. Не тут-то было! Мать помнила уговор со Свангой и ради счастья дочери готова была терпеть позор и бесчестие, хотя сердце её рвалось от горя и боли.
Не дождавшись ответа, Милолика замкнулась и стала сторониться матери. Постоянный стыд терзал душу девушки; невзвидела она белый свет, и жизнь ей стала не мила.
Всё чаще молча отходила она от Лады, не отвечая на её вопросы; всё чаще брезгливая гримаса пробегала по её лицу, и всё чаще спешила она в храм, водила хороводы с подругами или часами бродила по берегу реки, вспоминая, как гуляла здесь с матерью; как та знакомила её с травами, называя каждую былинку по имени; как весело скакали они по лугам на любимой лошадке, как открывались им безбрежные просторы…
Однако сколько ни гуляй, но приходится возвращаться домой, а там ждут девушку новые потрясения.
— Мама, не испытывай мою любовь, — молит Милолика, — не дай мне возненавидеть тебя, не дай стать преступницей пред Богом.
Отворачивается Лада, чтобы не выдать своих чувств, молчит в ответ и, терзаясь душевными муками, ради спасения дочери исполняет изощрённые приказания Сванги.
Наконец три года духовного плена, показавшиеся Ладе бесконечностью, истекли. С радостью поспешила она к соседке-злодейке, чтобы напомнить, что срок договора подошёл к концу.
— Я сдержала своё обещание, Сванга, — с облегчением произнесла бедная женщина, переступив порог ненавистного ей жилища, — и отныне ты должна исчезнуть из нашей жизни.
— Как бы не так! — подбоченилась старая ведьма. — Я ничуть не удивлюсь, если окажется, что ты дерзко надсмеялась над беззащитной старушкой. Почём я знаю, что ты честна передо мною? Может, вы обвели меня вокруг пальца или, того паче, даже и не думали подчиняться мне, а? Что ты на это скажешь?
Что могла ответить честная женщина, не знавшая коварства? Вероломство Сванги лишило Ладу дара речи.
— Но ты же обещала… — начала она.
— Да мало ли что я обещала? Попробуй докажи!
И Сванга тоненько захихикала, наслаждаясь своей безнаказанностью, а потом, резко сменив тон и настроение, заявила:
— Если за три года девчонка ни разу не захотела выгнать тебя из дому, значит, ей нравилась такая жизнь, и, стало быть, ей будет хорошо со мною. Ты ведь не захочешь препятствовать счастью своей дочери, Лада?
— Да она терпела изобретённые тобою выходки из любви ко мне! — в сердцах воскликнула женщина, поражаясь в душе изворотливости старой ведьмы.
— Ты так уверена в любви Милолики? — вкрадчиво поинтересовалась злодейка. — А если проверить? Не боишься, что моя возьмёт?
Видя вероломство старухи, Лада уже понимала, что от неё можно ждать чего угодно, но всё же слова колдуньи застали её врасплох.
— Я хочу знать правду, — елейным голоском промолвила Сванга и вдруг заговорила властно и жёстко: — Мы обменяемся с тобою внешностью. Ты примешь мой подлинный лик — не тот, в котором все меня привыкли видеть, а самый что ни на есть настоящий, заслуженный упорными трудами.
С этими словами ведьма закружилась по комнате и, словно растворившись в воздухе, предстала перед Ладой в страшном обличье. Содрогнулась женщина, взглянув на Свангу: длинные нечёсаные волосы воинственно вздымались вверх и змеями сползали по ее искажённому вековой злобой лицу; пустые глаза под мужскими кустистыми бровями были подобны речному омуту; хитрая улыбка коварно затаилась в уголках узких, как ножевое лезвие, губ. Из старческого беззубого рта торчали два длинных клыка, а на морщинистой шее болталось ожерелье из костей. Из многочисленных дыр и прорех выглядывала жёсткая кожа, собранная в складки, а когтистые руки сжимали человеческий череп.
— Ну что, Ладушка, нравлюсь я тебе? — наслаждаясь произведённым впечатлением, спросила старуха. — Вижу, ты сама не своя от восторга. Вот и походи в моей шкуре, раз так, — я не жадная. Коли любит тебя Милолика, она признает в тебе мать, а не признает — не обессудь. Кого назовёт девчонка матерью, тому она и достанется. А твоё тело тебе больше не понадобится.
Не успела Лада возразить, как ведьма, пробормотав заклинание, превратилась в точную её копию. В то же самое мгновение женщина почувствовала, что тело её сморщивается и ветшает, будто гнилое яблоко.
Тихо побрела Лада вслед за Свангой в свой дом, не чая ни спасения, ни счастливого исхода. Сама себе была она противна в гадком виде, а где уж чистой сердцем Милолике полюбить ведьмино обличье?
И в самом деле, когда она переступила родной порог, дочь отшатнулась в страхе и ужасе. К счастью, ведьма не обратила внимания на это молниеносное движение души, заметное лишь материнскому сердцу.
— Встречай же, дочь, свою мать, — обратилась Сванга к Милолике.
Девушка напряглась, почувствовав в близком облике непонятную для себя угрозу, и предусмотрительно отошла подальше.
— Доченька! — выдохнула Лада.
И от этого голоса, в который она вложила всю свою материнскую любовь, всю нежность, затрепетало сердце Милолики.
— Мама, наконец-то, родная моя мама, я узнала тебя, твою прежнюю душу! — радостно воскликнула она и облегчённо заплакала.
Заскрежетала зубами Сванга и превратилась в горстку пепла. Налетевший откуда ни возьмись вихрь, ворвавшись в полуоткрытое окно, подхватил его и развеял по полю, и там, где падали серые хлопья, выгорала трава и умирала жизнь.
А мать и дочь зажили дружнее прежнего, и теперь никто уже не омрачал их счастья.