Дети, нервы и немного романтики (окончание)

6. РОДИТЕЛИ

В том, что люди, равнодушные к собственным чадам, плоти и крови, так сказать, встречаются в жизни не реже, чем в книгах и фильмах, я быстро убедилась. Но гораздо чаще родители демонстрировали нам вместо полного равнодушия свою чрезмерную опеку. Их дети, как правило, были до предела избалованы, неуправляемы, и, главное, не понимали, что в их поведении плохого. Капризничать, не прислушиваться к мнению окружающих было для них само собой разумеющимся.
      В одну из смен у Апельсина и Верочки Астратовой в отряде жил-был некий Малышев Костя по кличке Сверло из-за своего невероятно нудного характера. С утра до вечера крепкий восьмилетний мальчик, вместо того, чтобы купаться, гонять в футбол, дергать девчонок за косички, просто радоваться жизни, ныл, жаловался всем подряд и ябедничал. По сто раз на дню Сверло подходил, крадучись, к Апельсину или его напарнице и недовольно заявлял писклявым голоском:
      - Так нечестно, что Симакову уже три дня в обед достается горбушка, а мне - нет! Он меня сильнее и все время раньше занимает место за столом! Запрети ему приходить раньше меня!
      Все были должниками Кости Малышева, только почему-то об этом не догадывались. Сверлу не нравились его место в кинозале, подушка на его кровати, роль в спектакле, которую ему поручили, турник, на котором он подтянулся на два раза меньше, чем тот же ненавистный Симаков. Костю съедала зависть, несмотря на то, что сам он не был ни хилым, ни глупым, ни уродом и имел все необходимые задатки, чтобы стать счастливым.
      Вожатые быстро раскусили Сверло и перестали обращать внимание на его постоянное нытье и требование справедливости. Малышев обиделся и стал жаловаться врачу, поварам на кухне и даже пару раз доверительно прогулялся с начальником лагеря Уткиным. Восьмая настоятельная просьба вернуть отряд из похода, потому что Костя забыл сачок для ловли бабочек, стала последней каплей для Апельсина.
      - Слушай, Малышев, - прорычал он, сжав кулаки, - если ты еще раз потребуешь от меня какую-нибудь глупость, я тебя очень больно ударю. Даже если меня потом выгонят из лагеря, я это сделаю. И не говори потом, что тебя никто не предупреждал!
      Не знаю, смог бы Сашка поднять руку на маленького зануду. Скорее, его целью было просто пугнуть Малышева, авось, хоть это поможет.
      Сверло затих на неделю, ходил печальный и отрешенный от мирской суеты. Сверстники общаться с ним не стремились, и в этом целиком была его заслуга. Через неделю, в родительский день, повеселевший Костя дернул за рукав Апельсина и доверительно произнес:
      - Саш, мой папа просил тебя рассказать, как я тут себя веду, и почему со мной ребята не дружат.
      Произнеся эту фразу, Сверло тяжело вздохнул и потупил глазки. Вожатый слегка обалдел от такой небывалой кротости:
      - Конечно, конечно! Пойдем! Где твой папа?
      - На пляже.
      - Ну, веди. И не переживай - ты уже начал исправляться. Вечером вместе поговорим с пацанами в отряде. Вот увидишь, все наладится! - утешал
      Малышева Сашка по дороге на пляж.
      День был хмурый, прохладный, и у реки было пусто, только возле леса красовалась одинокая дорогая иномарка. Сверло подвел вожатого к машине, из которой вылез двойник Кости Малышева, только значительно выше, толще, с наколкой на предплечье и золотой цепью на шее. Несмотря на сильный ветер, Малышев-старший был в обтягивающей мускулистый торс несвежей майке.
      - Этот, что ли? - поинтересовался он у сына.
      - Он! - с готовностью подтвердил отпрыск.
      - Ну, беги в лагерь, - разрешил отец.
      Мальчик удалился, Апельсин дипломатично спросил:
      - Так о чем вы хотели поговорить?..
      - Ты за что моего наследника ударил, падла? - вкрадчиво обратился к Сашке папаша.
      - Когда это я его бил?! - искренне удивился Апельсин и через секунду вместо ответа почувствовал такой сильный удар, что повалился на траву. “Пожалуй, так можно и без глаза остаться!” - мелькнуло в голове. Свидетелей нет, помощи тоже не дождешься, а объяснять этому тупому быку, что сынок вымещает злобу на вожатом, бесполезно - в отбивную превратишься прежде, чем успеешь слово произнести.
      - Это тебе за вранье, - торжествующе произнес окрыленный легким успехом противник.
      К счастью, здоровье у Сашки-Апельсина было отменное, телосложение далеко не миниатюрное, в институте он занимался в секции подводного плавания, а злость в эту минуту удвоила силу, которую он вложил в ответный удар.
      Уходя, он кинул сквозь зубы папаше с золотой цепью:
      - Забирай своего выродка из лагеря и уматывай, пока я вас обоих не прибил!
      Фингал под глазом у Апельсина произвел среди вожатых фурор, но Саня, смущенно улыбаясь, признался всем, что неловко ударился о дерево. Через час Костя Малышев и его папа, украшенный синяками подозрительного происхождения, погрузили вещи мальчика в иномарку и покинули лагерь. Начальник лагеря вразумительных объяснений от них не дождался. Апельсин раскололся только поздно вечером. Конечно, мы все были на его стороне и не сомневались в Сашкиной правоте, но остался неприятный осадок: ведь Малышев-старший так, похоже, ничего и не понял.
      Женщины, конечно, до мордобоя не опускались. Мама Юры Пеликанова попыталась бороться со мной криком. Ничего хорошего из этого, естественно, не вышло.
      Юре Пеликанову из моего отряда было четырнадцать. Внешностью его Бог не обидел, одевался паренек модно и аккуратно, дискотек не пропускал. В первый же день он вежливо заявил нам, вожатым, что в лагерь он приехал отдыхать, права свои знает хорошо, и из всех предложенных мероприятий выбирать будет только те, что ему, Юре Пеликанову, придутся по душе. Например, от зарядки, уборки мусора на территории лагеря, кроссов и футболов он категорически отказывается. И предупреждает об этом заранее.
      - То есть, права ты свои вызубрил, а обязанности прочитать забыл? - ехидно спросила я.
      - Мы взрослые люди и прекрасно понимаем, что вы не сможете меня принудить к чему-либо, - высокомерно ответил наш интеллектуал. - Бить вы меня не имеете права, а попробуете - я пойду к начальнику, уговоры ваши мне не интересны, да и бесполезны. Так что, если я не хочу - я этого делать не стану!
      И ведь он, по сути, был прав. У меня иногда ужасно чесались руки стукнуть его как следует, но я не могла этого сделать. А в ответ на увещевания он только нагло ухмылялся. Мы с Герой попытались обидеться и не замечать его, предоставили полную свободу. В этом не было риска - Юра, по всей видимости, был пай-мальчиком, не пил, не курил и не хулиганил. Но наши оправдания, что он почувствует себя изгоем и загрустит, не оправдались: Пеликанов днем лежал на кровати с книжечкой, а вечером неизменно наводил марафет и отправлялся на дискотеку. Я была удивлена, когда в вожатскую заглянули ребята - соседи Юры по палате - и сказали мне:
      - Полин, а хочешь, мы ему врежем? Или темную устроим?
      - Зачем?
      - Мы же видим, как вы с Герой мучаетесь, вам же нельзя драться - выгонят. А нас этот пижон тоже достал!
      - Удружили! Достал - так нечего было разрешения спрашивать. А раз пришли, то знайте: пальцем его тронуть не позволю! Человека надо воспитывать словом и делом, а не кулаками.
      - Ну, смотри, - разочарованно протянули мальчики и скрылись за дверью.
      Похоже, Юру нисколько не заботило отношение товарищей, он любовался только собой. И у меня ничего не получалось, хоть плачь! Первый раз я встретила настолько равнодушного человека - настоящего Нарцисса.
      Я хвалила его прическу или его чистоплотность - он гордо отвечал, что всегда знал о своей аккуратности и неординарной внешности. Ничего выдающегося, на мой взгляд, в нем как раз не было, но с помощью похвалы я пыталась нащупать хоть что-то, что тронуло бы эту черствую душу. Обратная тактика - высмеивание - тоже не принесла хороших результатов: Пеликанов просто не верил, что может плохо выглядеть, безвкусно одеваться, что его стиль плавания может вызывать улыбку, а в танцевальных движениях не хватает гибкости, - настолько этот пацан был уверен в себе.
      После еды он никогда принципиально не убирал за собой посуду. Мы договорились с вожатым отряда, дежурившего по столовой, Андрюшей Калинкиным, чтобы на наш стол накрыли на одну порцию меньше. Мой напарник под каким-то предлогом задержал Юру на входе столовой, и парню, как мы и планировали, обеда не досталось. Возмущенный, он подошел к нам и начал “качать права”. Андрюша популярно объяснил ему, что раз пионер Пеликанов не считает нужным уносить свои тарелки на мойку, то дежурные не считают нужным приносить пионеру Пеликанову еду с раздачи. Хочется кушать - сходи и принеси себе, не в ресторане, чай. Юра понял, что это заговор, и унижения своего не простил. Он развернулся с непроницаемым лицом, подошел к “женщине-врачу”, которая кушала за соседним столом, и громко объявил голодовку до тех пор, пока вожатые не принесут ему извинения за свои издевательства. Вера Ивановна лично принесла несчастному мальчику первое, второе и компот, подсела к нам и тихо сказала:
      - Я, конечно, понимаю, что Юра - тот еще негодяй, но попрошу вас на будущее пищу все-таки исключить из воспитательного процесса. Мы отвечаем за здоровье детей. А вдруг бы мальчик и впрямь стал голодать?
      - Максимум, до полдника дотянул бы. Да вы посмотрите, Вера Ивановна, какой он упитанный! Разве может Пеликанов себя истязать?
      - Нет, ребята, не уговаривайте. Считайте мои слова приказом. Ясно? Дети должны питаться полноценно.
      В результате я кусала локти от бессильной досады, а Юра победно смотрел вокруг: он отомстил сполна. Аркаша Смугляков, проходя мимо, шепнул мне, что больше разрешения на “темную” для Пеликанова спрашивать не будет. Мы с Герой поняли, что тянуть дольше нельзя, посовещавшись, пошли к Уткину и расписались перед ним в собственном педагогическом бессилии. После ужина экстренно собрали педсовет, где начальник лагеря кинул клич: кто из вожатых рискнет перевоспитать нашего пионера. То ли из боязни осрамиться, то ли из солидарности, но все дружно отказались.
      - Тогда придется исключать, - грустно констатировал начальник. - Завтра свяжусь с его родителями. Все свободны.
      Вечером мы с Герой сидели на крыльце, и я ему призналась:
      - Знаешь, может это чудовищно звучит, но мне очень хочется выпороть Пеликанова, как сидорову козу.
      - А мне придушить, - согласился напарник.
      После отбоя была грандиозная вожатская гулянка по случаю сдачи Апельсином двух экзаменов.
      - Ну, совершенная халява! - чуть не плясал от радости Сашка. - Когда мне было готовиться? Тут же с вами и с детьми ни днем, ни ночью покоя нет! Хоть раз в жизни повезло!
      Апельсин привез несколько бутылок низкокачественного импортного спирта, который мы разбавляли родниковой водой в соотношении один к пяти, - самая доступная выпивка для нищего студента. Димка Зотов быстро надрался и целый час пролежал в уголке на сдвинутых стульях, пока Гера с Андрюшей Калинкиным не утащили его спать. Зотов не буянил, покорно повиснув у них на плечах, так как, похоже, ничего уже не соображал. Все сборище разом потеряло для меня интерес. Я поискала глазами Ленку Васину, но она куда-то исчезла. Кто-то слышал, как они с Олегом собирались купаться.
      “Ну и флаг ей в руки!” - раздраженно пробормотала я, решив отправиться к себе. На ступеньках у выхода наткнулась на Геру, вышедшего покурить.
      - О чем мечтаешь? - спросила его я.
      - Так, вспоминаю больше. Мы с Зотовым и Косинцевым самые старые среди вожатых. Не считая, конечно, Ирки Кузьминой. Вот я и думаю о тех, с кем мы работали год, два, три назад.
      - Сравниваешь? - ехидно вставила я.
      - Нет, что ты! Все ведь такие разные.
      - Расскажешь?
      - Я красиво говорить не умею. Мои сказки на ночь даже малыши слушать отказываются. Ну, хорошие люди работали... Я когда пришел в отряд, был тут такой Андрей Болтенюк. Мой идеал вожатого. Его слушали, открыв рот, он был пионерам и кумиром, и подружкой... Сложно объясняю?
      - Да нет, все понятно. А еще что-нибудь?
      - Песни пели. Не такие, как сейчас - совсем другие. Ну, Визбора, “Иваси”, Городницкого, Кима.
      - Я тоже такие знаю.
      - А почему не поешь?
      - Жду, когда кому-нибудь эти песни понадобятся.
      - Но тебе они нравятся?
      - Да. Поэтому я их пою самой себе. Наедине.
      - Глупо, по-моему, - пожал плечами Гера.
      - Ладно, замнем. Вы, наверное, вели тогда трезвый образ жизни, выводили пионеров на линейки, комсомольские взносы сдавали, в церковь не ходили?
      - Церковь Соколовская была закрыта, линейки, конечно, были, а пьянствовали мы регулярно. Я раз даже решил, что до чертиков допился: “квасили” каждый вечер и сильно, так сложилось, короче. То ли дни рождения отмечались, то ли еще что, не помню. Я выхожу с утречка на планерку - башка раскалывается, еще не протрезвел с вечера - и вижу, как дорожку пересекает кот, такой здоровый, пушистый, изумрудного цвета. Ну, думаю, белая горячка началась - где ты видел зеленых котов! А потом оказалось: малышня отловила котяру белого - он бродил по территории - и выкрасили его зеленкой, в медпункте стащили, мерзавцы, - Гера по-доброму усмехнулся. - Словом, пили не меньше, чем сейчас. Как в любой студенческой “общаге”. Так что, это нормально. А, вспомнил! Ты же у нас в “общаге” не живешь.
      - Куда уж мне до вас! - игриво произнесла я. - У тебя, конечно, была своя маленькая компания?
      - Была. Тот же Зотов, тот же Косинцев, еще один пацан - Руденко. Толстый такой, веселый. Он вылетел из института в прошлом году. Еще две девчонки с нами тусовались: Настя и Марина.
      - А почему они не поехали в этот раз?
      - Маринка родила сына. Муж у нее на стройке вкалывает, на квартиру пытается заработать, а она на лето к родителям уехала. Куда-то на Урал, что ли. А Настя к свадьбе готовится.
      - Когда намечается торжество?
      - В первых числах сентября. И я, между прочим, в числе “специально приглашенных звезд”.
      - Наверное, твоя Настя хочет превратить банальное бракосочетание в грандиозное событие, если к нему надо целое лето готовиться? - усмехнулась я.
      Гера нахмурился. Похоже, разговор становился ему неприятен.
      - Во-первых, Настя не моя, а Димкина. А во-вторых, боюсь, что эта свадьба может не состояться.
      - Почему? - тупо спросила я, почуяв неладное.
      - Потому что Зотов мне час назад сказал, что не поедет в августе к невесте в Минск.
      Я похолодела. Вот уж о чем не думала, так это о возможной невесте. Димка ведь ни словом не обмолвился за все это время о том, что обременен какими-то обязательствами, не важно, приятны они ему, или в тягость. Вот почему он ушел в тень! Я заметила, что Гера пристально смотрит мне в лицо, словно пытаясь уловить на нем мое настроение. Я постаралась придать физиономии каменное выражение, но, боюсь, все равно выдала свое смятение. Сидела на ступеньке, как пригвожденная, хотя мне больше всего хотелось убежать в лес, упасть в траву и завыть в голос по-бабьи. Для приличия нужно было что-то спросить, пауза затягивалась. Я обратилась к Гере, не узнав своего голоса:
      - Как же ты поверил Димке, если он был в стельку пьян?
      - Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, - грустно ответил напарник и, увидев, как я наконец-то поднялась на ватных ногах, предложил: - Давай, провожу! Ты спать?
      - Ну уж нет! - вдруг возмутилась я. - Веселье в самом разгаре!
      Я вернулась к нетрезвой компании и потребовала налить себе немедленно “гремучей смеси”.
      Надежды рухнули. Я даже не рискнула бы попытаться отбить любимого у невесты или жены, и вовсе не потому, что считала такой поступок аморальным, а по причине абсолютной уверенности в превосходстве соперницы. Проклятые комплексы!
      Утром была моя очередь идти на планерку. В горле пересохло, голова была какая-то чугунная, на душе скребли кошки. Я выпила две таблетки анальгина, но от кошек на душе предпринять ничего не могла. Посмотрев на себя в зеркало, я поморщилась от отвращения и нацепила солнцезащитные очки, стараясь не думать о том, как я буду в них выглядеть в этот пасмурный день. Но опасения оказались напрасными: из восьми присутствующих семеро были в темных очках, видимо, по той же причине, что и я. Исключение составила Верочка Астратова, которая накануне рано ушла спать. Пришел помятый Разумовский, неодобрительно покачал головой, и мы приступили к обсуждению маленьких и больших проблем.
      К подъему я вернулась в вожатскую, где застала лежащую на кровати совершенно одетую Васину. Она мечтательно улыбалась, глядя в потолок. Только сейчас я сообразила, что при моем пробуждении ее в комнате не было.
      - Ты чего, Лен, рассвет встречала? - попыталась съехидничать я, держась за ноющую голову.
      - Встречала.
      - Во сколько же ты встала?
      - А я и не ложилась...
      - То есть как? А где ты была? - удивилась я.
      - Гуляла, - загадочно сказала Васина.
      - Одна?
      -Ну... считай, что одна.
      Я привыкла, что если Ленка хочет что-то скрыть, то из нее этот секрет клещами не вытянешь, поэтому пришлось оставить подругу в покое.
      Прошел день, и в дверь моей вожатской раздался властный стук. Я не успела крикнуть “войдите!”, как в комнату ворвалась холеная, полная, с иголочки одетая дама:
      - Вы - вожатая первого отряда?
      - Да, - мне стало стыдно за мои застиранные джинсы и безразмерную полинялую футболку.
      - Я мама Юры Пеликанова, - произнесла она так, как будто следом должны были грянуть аплодисменты.
      Сердце мое съежилось от дурного предчувствия.
      - Я хочу знать, - продолжала она, - почему вы затравили моего сына.
      - Вы повторяете слова Юры? - поинтересовалась я.
      - У меня есть собственное непредвзятое мнение. Так я жду вашего ответа.
      - Я думаю, травля - неподходящее слово. Юра не хочет соблюдать режим дня и некоторые лагерные законы. Вина вожатых только в том, что мы не сумели объяснить ему, насколько это необходимо. Поэтому я считаю, что вашему сыну лучше уехать домой.
      Дама быстро и возмущенно затараторила:
      - Не соблюдает режим?! Чепуха! Юрочка такой послушный мальчик! В школе у него только благодарности. А вы его записали чуть ли не в отпетые хулиганы! Как я объясню людям, когда меня спросят: за что моего сына выгнали из лагеря?
      - А вы скажите этим людям, что наоборот, вашему сыну не понравился лагерь, если чужое мнение имеет для вас принципиальное значение.
      - Но что же он нарушал? - всплеснула она полными руками с изысканным маникюром. - Он что, дрался, ругался матом, оскорблял девочек? Я-то знаю, что Юра не мог так поступить! Это нонсенс!
      У меня в ушах звенело от ее громоподобного голоса.
      - Конечно, ваш сын ничего подобного не делал. Как бы объяснить?.. Скажите, Юра помогает по дому?
      - В плане? - удивилась бойкая родительница.
      - Убирает ли он свою постель, выносит ли мусор, моет ли посуду, например?
      - Разумеется! Если я его попрошу - Юрочка все сделает. Но он так занят в школе, столько уроков, дополнительные занятия, репетитор... Но он очень послушный ребенок!
      - Здесь он категорически отказывается ходить на зарядку, дежурить по палате, участвовать в отрядных мероприятиях. Он делает только то, что хочет. И если все мои тридцать пять воспитанников последуют его примеру, мне придется, согласитесь, разорваться на тридцать пять частей.
      - Но я была уверена, что здесь детский оздоровительный лагерь, а не казарма. Я заплатила за путевку, чтобы мой мальчик не занимался физическим трудом, не насиловал себя. Он привез с собой книги: когда ему читать, если вы будете навязывать ему свою волю, водить на эти нелепые “зарницы”, заставлять бегать кроссы? Мне не нужен безголовый сын-спортсмен!
      - Но он же должен элементарно уметь постоять за себя, - увещевала я.
      - Он еще не окреп, он слабый ребенок, а здесь не спортшкола! И эти глупые КВНы! Мой сын - не шут, чтобы кривляться на сцене на потеху публике. Юра уже читает Шекспира в подлиннике, обожает Достоевского!
      - Ну, другим-то ребятам “кривляться на сцене”, как вы выразились, почему-то интересно. И в футбол интересно сыграть, и в лес по грибы сходить, и песни у костра попеть. И таких большинство, как ни странно. И если я, в угоду Юре Пеликанову, весь отряд в жаркий солнечный день усажу в палату читать Шекспира в подлиннике - дети меня вряд ли поймут. Хотя кто-нибудь из них непременно обожает и Чехова, и Льва Толстого, и Гете в оригинале читает.
      Пеликанова задохнулась от возмущения:
      - Как вы можете Юрия ставить на одну доску с остальными!
      Мне надоело препираться, захотелось сменить тему.
      - Он что, в первый раз в лагере?
      - Да! И, надеюсь, в последний!
      - Я тоже на это надеюсь! - позлорадствовала я. - Наверное, вам лучше отправлять сына на лето в санаторий. Правда, сомневаюсь, что там будут за него убирать посуду.
      - Я вам не верю, - прокричала мне ее ухоженная спина, - и отправляюсь к начальнику лагеря!
      О чем с ней разглагольствовал Уткин, не слышала, но подозреваю. Несмотря на все его “наезды” и разносы на планерках, выговоры и угрозы, он всегда защищал вожатых перед родителями и различными комиссиями. Юра покинул лагерь, и мы с Герой вздохнули свободней. А мама его, как обычно, осталась при своем мнении, даже не попытавшись прислушаться к нашим словам и разобраться в характере сына.

7. ЛЮБОВЬ

Близился конец июльской смены. Васину тошнило, на протяжении получаса мы честно с ней перебирали пищу, которой она могла отравиться, но потом сдались: Ленка отправилась спать, а я завернула к ребятам. Был обычный вечер. Мы с Герой на двух гитарах подбирали что-то из “Аквариума”, сердитый Олег глядел в потолок, лежа на кровати. Зашел на огонек Зотов, увидел меня, помрачнел, но остался выпить чаю. Около двенадцати я решила проверить, не нарушает ли кто покой и сон вверенных мне детей. Очень вовремя! Из девичьей палаты доносился приглушенный смех, мужские голоса и бренчание гитары. При ближайшем рассмотрении мужчина оказался в единственном числе. Не анархист Матюня. Не компанейский Аркаша Смугляков. Не туповатый Давыдов. Возмутителем спокойствия нашей женской половины был вожатый пятого отряда Андрюша Калинкин.
      Двадцатилетний Андрей приехал в лагерь новичком. На высокого белобрысого парня коллеги обратили пристальное внимание не сразу: он был чрезвычайно скромен, тих и как-то безлик. Не красавец, но и не урод, не болтун, но разговаривать, к счастью, умел. Калинкин был безотказным парнишкой. Просили сыграть в волейбол за команду вожатых - играл, просили поменяться дежурством с четвертым отрядом - менялся без лишних вопросов, просили уступить вожатскую на ночь - безропотно шел ночевать на банкетку в коридор. Чему вы удивляетесь? Вожатые ведь тоже люди, к тому же молодые и здоровые, так что, несмотря на бессонные ночи и ежедневную нервотрепку, на личном фронте большинства из нас периодически разгорались бурные баталии.
      Не избежал сей участи и Андрюша Калинкин, прозванный детьми за высокий рост и худобу Дуремаром. Собственно, словесно упражнялись по его адресу лишь девочки первого отряда: наверное, романтически-молчаливый печальный образ Калинкина глубоко тронул их юные сердца. Андрей стал частым гостем на различных отрядных мероприятиях, мы с Герой по настоянию пионеров приглашали его участвовать в жюри конкурсов, стать почетным зрителем, и Дуремар охотно соглашался, виновато извиняясь всякий раз перед своей напарницей Ирой Кузьминой за временное отсутствие на рабочем месте.
      - Развлекаемся, - констатировала я.
      Калинкин испуганно вскочил, гитара жалобно взвизгнула.
      - Все, девочки. Спим! - металлическим голосом приказала я.
      - Ну, Полина! Мы же тихонько сидим, никому не мешаем!
      - Не об-суж-да-ет-ся! - отчеканила я в ответ, и обратилась преувеличенно ласково к Калинкину:
      - Выйдем, Андрюша?
      Он покорно прошел за мной по коридору до Геркиной вожатской. Все судьи были в сборе, за исключением Васиной, конечно. Я, как заправский прокурор, вкратце обрисовала ситуацию. Дуремар молчал, понурив голову.
      - Что тебе стоило попросить у нас с Полей разрешения на ночные посиделки? - нарушил молчание Гера.
      - Не вижу ничего крамольного в своем поступке, - начал оправдываться Дуремар. - Я тоже вожатый, как и вы, и прекрасно все понимаю. Я бы не допустил шума и беготни. Мы сидели тихо,..
      - ...по-семейному! - перебил его Зотов. - Ты, конечно, вожатый. И у тебя есть тридцать-сорок детей, и твои воспитанники сейчас спят. А ты по какой -то причине не даешь спать воспитанникам твоих коллег!
      - Ладно, я понял, - поспешил ретироваться Калинкин.
      - Нет, ты не увиливай! - настаивал Димка. - Объясни, тебя девчонки пригласили на ночь сказки почитать, что ли? Или ты сам решил подработать у Полинки массовиком-затейником на полставки?
      - Я сам, - растерялся Андрюша.
      - А чего не в моем отряде? - лениво влез в разговор до сих пор молчавший Олег. - У меня тоже девчата симпатичные. И бюст у большинства такой, что любая стриптизерша позавидует.
      - Ладно вам! - оборвал друзей Гера. - Иди, Андрей. Не делай больше глупостей.
      Калинкин не внял его совету. И в следующую ночь, и в последующую мы выгоняли упрямого Дуремара из палаты своих девочек. Зотов предложил Андрюшу слегка побить - может, поймет, в чем дело. Внушения сделать не успели: Калинкин взял выходной, и явился к вечеру с огромным плюшевым медведем в руках. Такая игрушка по нашим студенческим меркам стоила безумных денег, и все решили, что повод их потратить у нашего коллеги, видимо, серьезный.
      Когда Андрей приближался к корпусу, мы с Герой с крыльца наблюдали, как физрук гоняет по стадиону наших пионеров. Вскоре к нам присоединились Олег и Ленка.
      - Что это Сан Саныч решил за вас поработать? - удивился Олег.
      - Не доверяет! - пожал плечами Гера. - Думает, без него мы с Полиной отрядную спартакиаду не проведем.
      - Ну и хорошо! - с завистью отозвалась Васина. - Устроили себе халяву - радоваться надо!
      В этот момент Калинкин со своей пушистой ношей гордо прошествовал мимо нас, не поздоровавшись, и свернул в женское крыло первого отряда.
      - Тебе не кажется, Каранов, что одна из твоих девиц сейчас получит предложение руки и сердца? - язвительно захихикал Олег.
      - Он еще и слепой у нас! Прошел мимо стадиона, а возлюбленную даже не заметил, - поддакнула Ленка.
      Андрюша появился в дверном проеме и соизволил бросить в пространство охрипшим голосом:
      - Где ваши девочки?
      - А ты к кому обращаешься, к воздуху? - раздраженно переспросил Гера. - Вон они, отжимаются с физруком.
      - Спасибо, - с ледяной вежливостью поблагодарил Андрей и направился в указанном направлении. Он очень волновался: лицо пошло красными пятнами, руки дрожали. Он, наверное, воображал нас деспотами и тиранами, а себя влюбленным Тристаном, которому все преграды нипочем.
      - Делайте ставки, господа! - заявил Олег, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры.
      - Чего тут думать, - рассердился Гера, - это Милка Захарова довертелась! Я с ней поговорю на досуге.
      Калинкин приблизился к стоящим кружком девчонкам, вручил медведя Гале Тарасевич и скромно поцеловал ее в щечку, чем поверг в шок окружающих. Мы тоже не верили своим глазам: глуповатая Галя, не интересующаяся ничем, кроме бразильских сериалов, неприметная серая мышка, тощенькая, с прыщавым лицом, прельстила нашего Дуремара! Андрюша, конечно, и сам не Аполлон, но такого выбора никто из вожатых не ожидал.
      Вечером Димка возбужденно рассказывал, размахивая длинными руками:
      - Я ему говорю: зачем подводишь ребят? Твоя “рыбка” приедет из лагеря и расскажет родителям про свой красивый роман со взрослым дяденькой-вожатым, родители упадут в обморок, потащат чадо к гинекологу, а потом накатают “телегу” на твою кафедру в институт! А он мне твердит, как попугай: мы же только целовались! При чем тут поцелуи - мы за детей отвечаем, мы не имеем права так себя вести. Я объяснил: Андрюха, если у тебя большое светлое чувство, если ты уже подумываешь о создании крепкой ячейки общества, наберись терпения хотя бы до конца смены. Приедете домой - ухаживай, сколько влезет. Ты уже никого не подставишь, кроме себя - учти, что она несовершеннолетняя, а за совращение дают срок. И ее родителям ты не докажешь, что думал только о поцелуях, а дарил только игрушки, а не презервативы! Нет, ребята, он придурок, никакой ответственности у человека нет!
      - Ничего, поймет! - твердо сказал Гера тоном, не предвещающим ничего хорошего.
      - Не бейте его! - пискнула подошедшая Верочка. - Давайте попробуем все-таки его уговорить!
      Вера свято верила в то, что любой конфликт можно разрешить словами, но наши мужчины в данном случае, похоже, придерживались иного мнения. Слава Богу, бить Андрюшу не пришлось: нашелся человек, к мнению которого Дуремар прислушался, - его напарница Ирина.
      С тридцатилетней Ириной Кузьминой, крупной, жизнерадостной, компанейской девицей, с удовольствием общался любой член нашего клана. Большинство вожатых были намного моложе ее, но разница в возрасте ощущалась только в разговорах на житейские темы. Ирина уже имела за плечами педагогическое образование, восьмилетнюю дочь, мужа Василия с лицом законченного пьяницы-забулдыги, который вкалывал в стройотряде и периодически наезжал в лагерь проведать жену и ребенка. Вася поступил в наш институт, когда ему уже “стукнуло” двадцать девять лет, мужик он был, несмотря на внешность, неглупый и пробивной, вызвал из родной Самары Ирину и получил отдельную комнату в общежитии. Дочка зимой жила с бабушкой, а на лето Вася пристраивал свою женскую половину в лагерь. Энергичная Ира, к тому же профессиональный педагог, с удовольствием согласилась поработать вожатой, и никто из окружающих об этом не жалел.
      О чем Ирина беседовала с Калинкиным, никто не знает, но к девочкам первого отряда Андрюша до конца смены больше не заходил.
      Впрочем, Галя Тарасевич, рейтинг которой в отряде с тех пор значительно поднялся, похоже, совсем не огорчилась, а, напротив, вздохнула с облегчением: тяжело все-таки благосклонно принимать ухаживания человека, до которого тебе нет дела. Впрочем, на этом история упрямой любви Андрюши Калинкина не закончилась, но произошел сей грандиозный скандал уже в следующей смене, так что Галя не стала свидетельницей триумфа своей соперницы.

8. “ЖЕНЩИНА-ВРАЧ”

Август ознаменовался увеличением творческой активности Сашки-Апельсина. В противоположность кружку “умелые руки” Апельсин организовал кружок “умелые ноги” для желающих вместе с одним из взрослых гулять на длинные дистанции за территорию лагеря. Это было очень удобно в первую очередь вожатым. Представьте, что вы проводите мероприятие, “КВН”, к примеру, и двое-трое пацанов не желают в этом принимать участие. Если оставить их без присмотра - запросто могут “сделать ноги” на часик-другой, например, на речку. И не дай Бог, утонут! А так вы сдаете “отколовшихся” на руки свободному вожатому, который с кучкой подобных добровольцев уходит гулять по окрестностям.
      А для любителей “ужасняков” Апельсин устроил сходки в кинозале, где каждый юный фантазер в полной темноте мог навключать разноцветных прожекторов и очень артистично в микрофон поведать любимую страшную историю группе товарищей.
      В его грандиозных планах прокол чуть не случился только раз, и то “благодаря” отсутствию чувства юмора у “женщины-врача”. По сценарию Дня Здоровья дети из отряда Апельсина, встав пораньше, развесили по всему лагерю плакаты следующего содержания: “Тифозный барак”, “Осторожно - чума!”, “Экспериментальная лаборатория. Входить только добровольцам!”. Малыши во главе с вожатыми потратили накануне весь вечер на эти кривоватые художества, и очень ими гордились. На зарядке все пионеры, по задумке Апельсина, должны были артистично валять дурака, изображая из себя больных, покалеченных и умирающих, которых к завтраку переодетый в докторов-Айболитов первый отряд собирался поставить на ноги. Веру Ивановну Давыдову хотели с ее согласия спрятать, затем на глазах всего честного народа торжественно освободить и сделать героиней дня. Беда в том, что “женщина-врач” была посвящена только в план своего похищения, а детали инсценировки до ее сведения не доводили.
      Утренняя планерка была прервана появлением Веры Ивановны с покрасневшими глазами и злым лицом. Она отвела в сторону начальника лагеря и минуту о чем-то возбужденно ему вещала. Мрачный Уткин вернулся к вожатым, грузно уселся в кресло и грозно произнес:
      - В нашем коллективе детей не учат уважать медицину. Кто-то с утра пораньше повесил на дверь медпункта плакат с надписью “Крематорий”. Вы, думаю, взрослые люди, и на такую подлость не способны. Значит, это сделали чьи-то воспитанники. И это в День Здоровья! Я считаю такой поступок по меньшей мере циничным.
      Мы онемели. Вот так повеселили детей! Вот так поставили спектакль! Смущенный Апельсин, заикаясь, признался в наших планах Уткину и “женщине-врачу”. Начальник было улыбнулся, но Давыдова упрямо твердила:
      - Это не смешно. Более того - я считаю это издевательством. Нужно немедленно снять все ваши писульки, пока дети не проснулись!
      - Да они уже не спят! - брякнул Сашка. - Они гримируются под косых, хромых, сирых и убогих. Чего вы так разволновались, Вера Ивановна? Ведь по сценарию все закончится победой медицинского гения! Вы же сами вчера согласились попрятаться до завтрака, чтобы вас потом нашли исцеленные пионеры.
      - Но я не думала, что вы опуститесь до такого безобразия, да еще втянете в этот бардак детей! - гнула свою линию “женщина-врач”.
      - Вот что, - решительно прервал перепалку Гусев, - вы сейчас снимете эти ваши дурацкие плакаты, чтобы не обижать Веру Ивановну, а остальное пусть идет, как намечалось. Согласны?
      Сашка аж голос потерял, прохрипев:
      - Да что вы такое говорите? Ведь мои ребята вчера весь вечер старались! Как же я им объясню? Что я им скажу? Что врачиха не захотела?
      - Полюбуйтесь, Владислав Петрович, как меня ваши сотрудники называют! - надулась Вера Ивановна.
      Уткин растерялся. Вечный борец за справедливость Зотов решил еще немного поднажать:
      - Это игра, поймите! Никто из детей всерьез не думает, что врач в лагере плохой или некомпетентный. Все эти картинки, которые заготовили Сашкины ребята, понарошку! И пионеры это понимают!
      Видя, что Уткин колеблется, Димка уже со злостью и раздражением обратился к “женщине-врачу”, стараясь любой ценой ее уговорить:
      - Вера Ивановна, да простите нас, дураков, наконец! Не подумали, что можем так вас расстроить. Ни при чем здесь пионеры, это вожатые такие бездушные. Не губите дело на корню из-за вашей прихоти. Ведь дети готовились, старались. Тем более - малыши. Если мы попытаемся им объяснить, что же произошло на самом деле, они все равно не поймут, только на вас обидятся!..
      За ожесточенной перепалкой мы не услышали звуки горна, объявляющего подъем, и вся радостно орущая толпа детей, перепачканная красной гуашью, обмотанная белой гофрированной бумагой, картинно чихающая, вывалила из корпусов. Дверь отворилась, и в щель просунулась голова небезызвестного Витьки Сомова, который громко прокашлял в нашу сторону: “У меня дифтерия! Кха-кха! Всех с собой унесу!” - и с визгом убежал к приятелям.
      - Стихия! - облегченно пожал плечами Уткин. - Опоздали мы с вами, Вера Ивановна! Теперь остается только наблюдать.
      - И наказывать! Я этого так не оставлю, - поджав губы, “женщина-врач” пошла к себе.
      Вера Ивановна была, в общем, неплохим человеком, знала свое дело, но с вожатыми не всегда находила общий язык. Возможно, виноват в том вечный конфликт поколений - разные идеалы, воспитание, уровень жизни. А может, все дело, действительно, в отсутствии чувства юмора и ложном представлении о справедливости. В этот раз она чуть не угробила замечательное, на наш взгляд, шоу, в другой раз пионеры второго отряда едва не пострадали оттого, что взгляды “женщины-врача” на некоторые стороны жизни никак не совпадали с точкой зрения детей и вожатых.
      Как-то поутру я застала возле корпуса интересную картину:
      - Где этот чертов Плетнев? - рычала Васина, выводя на зарядку своих подопечных. Ромы Плетнева, симпатичного черноволосого паренька четырнадцати лет, никто не видел с самого подъема. Ребята сказали, что он сбежал среди ночи, ни с кем особенно не откровенничая.
      Плетнев, конечно, вполне самостоятелен, в меру рассудителен, в меру эмоционален, словом, не пропадет. Но если парень вдруг оказался чем-то расстроен, кто знает, что он способен натворить? Тем более в переходном возрасте. Васина решила подождать до завтрака, а потом уже поднимать лагерь на уши. Попутно Ленка начала выяснять, что могло задеть или ранить мальчика.
      Ушел на рассвете? Что у нас было накануне? Дискотека. В середине танцевального вечера Олег Косинцев выудил Рому из кустов с сигаретой и в наказание отправил спать. Плетнев в свое оправдание сказал, что сильно волновался, потому и потянулся к запретному плоду. Волновался? Расстроен? Васина вкрадчиво постучалась в палату девочек, присела на краешек ближайшей кровати и сладким голосом поинтересовалась, с кем вчера танцевал наш красавчик Плетнев. И тут же получила полный набор отрядных сплетен о Ромкином увлечении Машей Головановой, о приглашении на танец, а также о Машином отказе: “Она такая дура - довела парня до ручки! Ну что он в ней нашел? За нос водит Плетнева, кокетничает. Нет, чтобы честно сказать, что он ей не нравится! А если нравится - то чего выпендривается, коза астраханская?” При появлении Маши все попытались резко сменить тему, но без репетиции, естественно, ничего не вышло. Только что стоял ужасный гвалт на весь коридор, и вдруг - неловкая пауза.
      - Что это вы замолчали? - подозрительно спросила Маша.
      - Да вот, обсуждаем, какая ты, Машенька, бессердечная! - нагло разболтала девичьи тайны Васина. - Что же ты, красавица моя, довела парня до того, что он из лагеря сбежал?
      - Как - сбежал? - испугалась Голованова и залилась краской.
      - Так. Убег! А ты и не спросила, про кого я тебе рассказываю страшные истории! - победно воскликнула бездушная Васина тоном следователя, уличившего подозреваемого во лжи. Ленке, конечно, важнее всего было вернуть Ромку Плетнева в лагерь, поэтому она позволила себе в данной ситуации побыть бестактной и продолжила:
      - И теперь парня ожидают крупные, между прочим, неприятности.
      - А я-то тут причем? - упавшим голосом произнесла Маша, длинные выгнутые ресницы заблестели от набежавших слез.
      - А зачем ты вертела хвостом вчера? - не унималась безжалостная Васина. - Если он тебе совсем не нравится, можно ведь было сказать ему об этом честно и остаться в итоге друзьями!
      Тут у Васиной проснулась совесть и она заговорила гораздо мягче:
      - Ладно, чего уж теперь переживать. Куда он мог уйти?
      - Кто? Ромка?
      - Нет, Лев Николаевич Толстой!
      - Я не знаю... Он не говорил, что сбежит, - пролепетала Маша, заливаясь слезами.
      - Ну, зачем же теперь реветь? - удивилась раздосадованная Ленка. Она специально затеяла весь этот спектакль, так как надеялась, что Маша подскажет, где хотя бы приблизительно искать воздыхателя.
      - Я не хотела!.. Я не думала, что так выйдет! Он же мне на самом деле нравится! - разрыдалась девочка.
      - Ну ты и дуреха! - в сердцах бросила Васина и вышла из палаты.
      Ленка свои отношения с мужчинами всегда усложняла: она кидалась в любовь, как в омут, не понимала, что такое легкое увлечение, как можно улечься в постель, а наутро забыть, как зовут партнера. Ленка ничуть не стыдилась своих чувств, не жеманничала и не выводила мужчин из терпения. О том, что она влюблена в Косинцева, с самого начала можно было прочесть по ее лицу. Я подозревала, что некоторое время назад Васина прижала-таки напарника к стене своим признанием, но красавчик Олег, похоже, сумел выкрутиться, не ответив ни “да”, ни “нет” - на людях они ничем себя не выдавали, зато Ленка в порыве откровения сказала мне, что теперь точно знает: Косинцеву она далеко не безразлична. И я ей поверила.
      Кокетство было ей чуждо, а слово “флирт” она люто ненавидела. Поэтому Васина, мягко говоря, не одобряла нелепое, на ее взрослый взляд, поведение своих девчонок, в частности Маши Головановой.
      В коридоре Ленка остановилась, чтобы выпустить пар, пока никто не попался под горячую руку. Ну, надо же, такая сопля, а уже ни грамма искренности! Нет, Васина решительно не видела смысла в подобных поступках. Судя по наручным часам, до завтрака оставалось минут семь. Раздались шаги в сторону девчоночьего крыла, Васина повернула голову на звук и обмерла: по коридору с мечтательной улыбкой шел Ромка Плетнев, а в руках его колыхался огромный букет белоснежных роз. Она сразу все поняла:
      - Паршивец ты этакий! Тебе что, трудно было рот открыть и предупредить хотя бы? Да мы бы тебе машину тайком нашли, дурачок ты влюбленный!
      - Ну, Лен! Ну, тише! - взмолился Плетнев. - Я же хотел сюрпризом...
      - А я, по-твоему, трепло?
      - Нет. Ну, Леночка! Ну, милая! Я все тебе объясню! После.
      Ромка робко постучал в дверь палаты, мигом потеряв интерес к нотациям своей вожатой. Васина даже позавидовала в глубине души, потом покачала головой и двинулась прочь, бормоча под нос: “Пользуетесь вы моей добротой, мерзавцы!”
      Мы, конечно, восхитились Ромкиным поступком: встать ни свет, ни заря, пешком отправиться до города, имея призрачную надежду поймать попутку, потом проделать тот же путь обратно, но уже с букетом цветов для любимой девочки. В общем, как глубокомысленно сказал Разумовский, “Плетнев выступил неожиданно”. Он смело бросил вызов мальчишеской браваде, юношескому ханжеству: в этом возрасте принято приманивать девочек грубостью, сигаретами, большими бицепсами, а не букетами цветов. Плетнев рисковал стать посмешищем среди сверстников до конца смены, но, слава Богу, благодаря своей выдержке и независимому характеру, он стал героем. Немалую роль в этом, несомненно, сыграл и его дерзкий утренний побег. На каждом углу только и разговоров было, что о романтической истории во втором отряде.
      Но помимо прочего, Ромка нарушил лагерную дисциплину. Мы, конечно, прониклись к нему глубокой симпатией, но наказать парня было необходимо - чтоб другим впредь неповадно было.
      Перед тем, как отправиться на обед, Васина собрала всех своих подопечных в кучу и, мысленно пересчитав, нахмурила брови:
      - По-моему, это уже перестает быть оригинальным. Где Плетнев? Луну с неба пошел доставать?
      - А он не хочет! - выкрикнул в ответ сосед Ромки Сережа Ивушкин.
      - Как это - не хочет? Аппетит потерял, что ли? - съязвила Васина, но Сережа ее иронию проигнорировал, уклончиво ответив:
      - Значит, потерял.
      - Ладно, без меня дорогу в столовую найдете, надеюсь? Ну, шагайте! Спросят меня - скажите, скоро буду, - решила вожатая. Что-то неспокойно у нее было на сердце.
      Так и вышло: печальный Ромка, ссутулившись и потеряв интерес к жизни, сидел на кровати.
      - Вы что - поругались? - вырвалось у Васиной. Она была не просто удивлена - ошарашена: парень должен гоголем ходить, а он глаз от пола не отрывает!
      Ромка молчал, сопел, и Лена, обозвав про себя Машу порядочной стервой, подошла и погладила его по коротко стриженой голове.
      - Перестань! Не стоит она твоих переживаний. И, по-моему, она к тебе, все-таки неравнодушна.
      - Чего ж она тогда меня дураком назвала? - вскинулся юный Ромео.
      - Просто испугалась за тебя. Тебя же тут все разыскивали с самого утра. Ты вот что, Плетнев, послушай меня, старую тетку с большим жизненным опытом: покажи-ка Машке теперь свою гордость! А? Ну, постарайся! По крайней мере, достойно выйдешь из создавшейся ситуации. Вот ты скажи сейчас себе: “Не нравлюсь? Ну и пошла она! Далеко и надолго!”
      - Не получится.
      - А ты попробуй! - горячилась Васина. - Ты же мужик, вот и держи свои переживания от чужих глаз подальше. Ну, хотя бы сделай вид, что ничего не произошло, никто тебя не отшивал, никто над тобой не смеялся...
      - Но ведь смеялись же! - перебил с отчаянием Ромка.
      - А ты покажи, что тебе все равно, что у тебя и другие есть. Интересы, конечно.
      Короче, уговорила она Плетнева покинуть монашескую келью, даже успели к остывшему обеду. Войдя в столовую, Васина поморщилась:
      - Опять рыбой воняет! Ненавижу рыбу, тем более, что здесь ее совсем не умеют готовить. Тьфу, гадость, аппетит даже пропал!
      Она повернулась было уйти, но тут Маша Голованова, забыв про щебечущих рядом подружек, нарочито громко крикнула Васиной:
      - Что так долго, Лена? Уже все холодное!
      - Какая трогательная забота о моем здоровье! Что-то раньше не замечала, - иронично парировала Васина, поняв, что ей придется-таки отобедать, иначе бедный парень тут же сбежит от любопытных глаз и останется голодным.
      - Я тут Плетнева запрягала канцтовары притащить, на складе провозились, - разъяснила она во избежание сплетен.
      Ромка вяло улыбнулся и низко склонился над тарелкой с супом.
      На всех последующих подробностях завоевания Плетневым благосклонного внимания Маши Головановой я останавливаться не стану, скажу только, что у моей подруги Васиной неуклюжие Ромкины ухаживания, равно как и необъяснимое порой поведение его пассии, вызывали аллергию и раздражение.
      - Господи! - взмолилась как-то Ленка, в сто тридцать восьмой раз за неделю придумывая, как бы помирить влюбленных детей. - Ну почему им обязательно надо усложнять себе жизнь? То какая-то надуманная ревность, то игры в кошки-мышки, то пустяковые обиды. Только нервы свои зря портят.
      - А по-моему, так интереснее, - мечтательно возразила ей я. - Попереживал, затем помирился, после поревновал, утешился... А когда все гладко выходит, то как-то скучно становится, пресно.
      - Тебе бы романы женские сочинять - вся страна бы рыдала! - махнула на меня рукой Васина и занялась своими делами.
      И вот одним погожим вечером нашу вожатскую посетила возмущенная “женщина-врач”. Неудобно расположив свое тощее тело на широком стуле, она начала вещать о том, что же ее повергло в столь глубокий шок:
      - Знаешь, Лена, я уверена, что ты поймешь и поддержишь меня! Не кажется ли тебе, что некоторые вожатые, и вы с Косинцевым в частности, забывают о своей главной обязанности - оберегать здоровье детей? - Она сделала многозначительную паузу. - А дети тем временем лежат на травке в укромном месте и чуть ли не... совокупляются! Боже мой, до чего мы дожили!
      - Не волнуйтесь, Вера Ивановна. Чьи дети? Мои, что ли? И что вы конкретно наблюдали? - с деловитой усмешкой, сохраняя спокойствие, спросила Васина.
      - А ты как будто ничуть не озабочена, так нельзя, Леночка! Какие дети? Да вот эти... про которых все кругом говорят: из твоего отряда парочка!
      - Плетнев и Голованова, - догадалась Ленка. - И чем же таким предосудительным они занимались?
      - Ты зря насмешничаешь: если девочка вернется домой беременной - это будет на твоей совести! - Вера Ивановна даже покраснела. - У меня язык не повернется сказать, что эти развратники там вытворяли!..
      - Насчет чьей-то там беременности, я думаю, нам с вами, Вера Ивановна, беспокоиться не стоит: пионеры о современной контрацепции знают гораздо больше нас, - продолжала издеваться Васина. Но “женщина-врач” не унималась, требуя созвать педсовет, вызвать негодяев и бросить им в лицо обвинение в непристойном поведении. А потом исключить из лагеря. И пусть сгорят со стыда! Боже, их родители не переживут подобного позора!
      После часового успокаивания воинственной Веры Ивановны Васина прямиком отправилась к Олегу, который сидел на трибуне стадиона с секундомером в руках в окружении своих подопечных. Напарник прореагировал недоверчиво:
      - Что, неужели по-настоящему трахались?
      - Жаргончик у тебя! - поморщилась Васина. - Пока, конечно, нет. Я у Давыдовой выпытала истину в конце концов: они лежали в травке и просто целовались. Но сначала можно было понять, что она застала прямо-таки двести поз “Камасутры”!
      - И что ее понесло в забытый уголок? В туалет, что ли, захотела? - съязвил Олег.
      - Нет. Давыдова у нас травы лекарственные собирает, вечно ползает по закоулкам и натыкается на неприятности. Ты не знал, что ли?
      - Нет.
      - И как нам теперь быть, Олег?
      - Ни на шаг от себя не отпускать до конца смены. А “женщина-врач” авось забудет.
      - Как же, забудет она! От публичной казни на педсовете я ее отговорила, так она теперь вбила себе голову, что должна оповестить родителей Ромео и Джульетты по приезде домой. Идиотизм и ханжество! - разозлилась Ленка. - Олег, где тут смысл: ну, поработаем мы с тобой шпионами полсмены, но ведь это только до отъезда из лагеря. Не проще ли прочесть детям популярную лекцию о презервативах? Полезнее будет, по-моему.
      - Дома мы за них не отвечаем, - рассудил Олег. - Дома пусть родители заботятся о подрастающем поколении. А здесь, дорогая моя, можешь хоть на собственном примере учить предохраняться, но глаз с Плетнева и Головановой не спускай!

9. ЕЩЕ О ЛЮБВИ

Пришлось Васиной удвоить бдительность. Косинцеву она доверяла безоговорочно, если напарник что-то решал, значит так и должно было быть. Бедная Ленка почти дошла до крайностей в своем стремлении постоянно держать в поле зрения кого-нибудь из влюбленной парочки. На трибуне стадиона, в столовой, в кинозале она в первую очередь расчищала возле себя место для Плетнева или Головановой, через каждые пятнадцать минут забегала в палаты после отбоя с проверкой, усердно и навязчиво вовлекала ребят во все отрядные мероприятия, даже на пляже я вздрагивала от ее внезапного окрика:
      - Ромка, куда ты направился?
      - А что, нельзя отойти на минуточку?
      Васина озиралась в поисках Головановой, и если не находила, тут же с готовностью предлагала:
      - Пошли вместе!
      - В туалет?! - ошарашено переспрашивал Плетнев. Ленка сконфуженно мялась, в конце концов отпускала пионера, но следом направляла напарника. Олег всячески сопротивлялся, но возразить не мог: в конце концов, идею непрерывной слежки предложил он.
      Хорошая погода - счастливая пора для вожатых. Находясь на пляже, можно не особенно сильно напрягать свои невыспавшиеся мозги на тему: как развлечь детей. Они сами себя развлекают! Волейбол, бадминтон, младшие лепят что-то из песка, старшие дремлют на солнышке, приобретая вожделенный загар. Красота! Мы тоже по-очереди спали в тенечке, засекая время.
      В тот год август, как ни странно, нередко баловал нас такими деньками, хотя вода в реке уже не прогревалась до парного состояния. Я сидела на травке, прислонившись спиной к стволу “грибка”, служившего защитой от солнца, и умиротворенно наблюдала, как Зотов играет с моими пионерами в “картошку”. Я любовалась его загорелым поджарым телом, гибкими движениями, я слушала музыку его низкого голоса, я таяла, как мороженое на палящем солнце, ловя мимолетный взгляд его темных глаз. Вот подбежали малыши, облепили Димку в ног до головы, требуя немедленно идти с ними купаться.
      - У вас что, жабры отросли? Вы же недавно из воды вылезли! Нет, я не пойду, там холодно! Я простужусь и умру! - сопротивлялся Зотов.
      Детвора повалила его на траву, мои подопечные спасали кумира, растаскивая радостно галдящую малышню.
      Мы с Герой расхохотались, даже задумчивая в последнее время Васина не удержалась от смеха. Зотов вырвался из цепких объятий и растянулся рядом. Мое сердце рвалось из груди, я отодвинулась, боясь, что он услышит и все поймет, а Димка, похоже, расценил мое движение, как жест презрения. Он с горечью негромко произнес:
      - Мне надо будет уехать.
      - Зачем? - испугалась я. Мне вдруг стало страшно оказаться вдали от него.
      - Есть одно дело...
      - На сколько дней?
      - Может, я вообще не успею вернуться до конца смены.
      - Ну и вали! - рассердилась я. - Отряда у тебя нет, а мы и без замены обойдемся. Так что, тебя здесь никто не держит!
      - Ошибаешься, - вздохнул Димка, отряхнулся и пошел к воде, где его с визгом и ликованием приветствовал шестой отряд.
      Сидящий неподалеку Гера усмехнулся и покачал головой. Я свирепо буркнула:
      - А ты чего скалишься, Каранов?
      - Смешные вы, ребята, - еще шире улыбнулся напарник.
      - Ну и что?
      - Ничего. Я в чужие дела не лезу.
      - А никаких дел и нет! - отрезала я, с досадой понимая, что Герка-хитрец давно обо всем догадался. Меня бесило, что он занял воображаемый наблюдательный пункт и только посмеивался свысока, не желая спуститься с высоты и помочь. Чем конкретно Гера мог мне помочь, я не представляла. Разве что, поговорить, посочувствовать, может быть, дать совет. Но в психотерапии Гера был не силен, в этой области, по всеобщему мнению, самых больших успехов добилась Ира Кузьмина. Выбила же она дурь из своего напарника Андрюши Калинкина! Но Ирину я посвящать в свои страдания не собиралась - у нее и так образовалась целая куча проблем.
      После инцидента с Галей Тарасевич наш Дуремар недолго поскучал, но вскоре приободрился. Он ходил за Кузьминой по пятам и выполнял малейшие ее пожелания.
      - Вон как зауважал! - удивлялась Верочка Астратова на наших девичьих посиделках. - Все-таки Ирка - сильная личность. Приструнила парня, не дала глупость совершить, молодчина!
      - Как ты можешь судить о чужой любви? - ворчливо возражала Верочке Ольга Марченко, макая в чай припасенный сухарик двухнедельной давности. - А если Ирина ему судьбу поломала? Может, у него к этой пионерке чувство - на всю жизнь?
      Мы с Васиной зарыдали от смеха, Ленка не удержалась и брякнула:
      - Чего ты переживаешь? Вернемся домой - все выясним. Глядишь, и по-твоему выйдет: Андрюша разыщет свою милую, на лихом коне умчит от родителей, они обвенчаются и будут жить счастливо. Пока Дуремара папа-Тарасевич не застрелит из охотничьего ружья.
      - Вечно ты все опошлишь, Васина, - прошипела недовольная Ольга.
      - Ладно, побежала я - мои сегодня по столовой дежурят! - беззаботно улыбнулась Ленка и невинным голоском добавила: - Оль, сегодня селедка на обед. Собрать тебе, что останется? Она храниться должна долго.
      Марченко секунду помолчала, переваривая сказанное, потом возмутилась, обращаясь ко мне, так как Васиной уже и след простыл:
      - Ну, какая же грубая девка! Как ты, Поль, с ней в одной вожатской живешь - я удивляюсь!
      - Я тоже! - прохихикала на прощанье я.
      На очередной планерке Гера что-то не поделил с Ириной. Такие стычки не были редкостью: из-за своих детей переругивались даже хорошие друзья. Если Васина, к примеру, уговаривала начальство отпустить второй отряд в поход с ночевкой, я считала своим долгом добиться для своих детей не меньших привилегий. Мелкие стычки на профессиональной почве между вожатыми заканчивались, в большинстве своем, мирно и по- семейному. И мы были чрезвычайно удивлены, когда Андрюша Калинкин за завтраком пригрозил Гере отомстить за обиженную напарницу. Во- первых, Ирина уже зла на Каранова не держала, во-вторых, в драке ребята бы забавно смотрелись рядом: плотный, мускулистый, невысокий Гера и Андрей - длинный, нескладный, с милым юношеским личиком. Дураку было ясно, на чьей стороне оказалось бы преимущество.
      Мы еще посплетничали по этому поводу, но не придали большого значения Андрюшиной решимости. Беда нагрянула неожиданно: в лагерь явился с очередным неофициальным визитом Василий Кузьмин, Ирин муж. Он-то, в отличие от нас, неопытной молодежи, все понял с первого взгляда и потребовал у жены объяснений.
      Жена сказала правду, поникшего Васю Гера с Олегом увели к себе успокаивать, а Ирина стала настоятельно советовать Калинкину немедленно покинуть лагерь, пока не ушла последняя электричка. Кому, как не ей, было знать, каков бывает Кузьмин в пьяном угаре! Обыкновенно приличный и неглупый мужик, он полностью терял контроль над своими поступками в нетрезвом состоянии.
      Почти все спиртное, что было им привезено, Вася выпил, что называется, “в одно рыло”, и часам к одиннадцати вечера находился в состоянии боевой готовности. Гера безропотно все подливал и подливал Кузьмину, надеясь, что парню полегчает и он уснет. Не на того напал - чем больше Иринин муж пьянел, тем больше энергии из него выплескивалось. Васин обидчик Калинкин из глупой, на наш взгляд, гордости наотрез отказался куда-либо бежать. Храбрый Дуремар хотел встретить опасность лицом. Когда Косинцев и Каранов поняли, какие плоды дали их жалость и чувство мужской солидарности, они, конечно, ужаснулись и попытались Василия удержать. Вы пробовали бороться с разъяренным Кинг-Конгом? Тогда поймете, почему полночи на глазах у всех продолжалось шоу под названием “Догнать и убить Калинкина!”, и никто не мог этого безобразия прекратить.
      Храбрец Андрюша дрогнул-таки и бросился удирать, сломя голову, всерьез испугавшись остаться по меньшей мере покалеченным. Кузьмин носился следом, держа над головой за ножку табуретку. Нам удалось только переместить это действо в лес, ближе к пляжу. Там мужики, окружив и локализовав главных героев представления, у Васи отобрали табуретку, а Андрею помогли оторваться от преследования и скрыться до утра.
      Мужская половина вожатского отряда Василию все же сочувствовала и милицию вызывать не собиралась. Женская половина, попрятавшись по корпусам, напряженно следила за разыгрывающейся трагикомедией. После лицезрения Кузьмина во всей его пьяной красе нам стали близки переживания Ирины.
      Потеряв вражеский след, Вася вернулся в лагерь и прямиком направился в вожатскую Калинкина. Все вздохнули с облегчением - Андрюши там не было, он отсиживался в надежном укрытии. Кто же мог предвидеть, что факт отсутствия соперника до такой степени разъярит мужа Ирины, что он возьмет в заложники дорогую Андрюшину кожаную куртку и в назидание порежет ее на мелкие узкие полосочки, перебудив при этом своими воплями полкорпуса детей? Больше всего мы боялись, что об этой истории узнает начальник лагеря. Тогда и Калинкин с Ириной уедут домой, снабженные “прекрасными” характеристиками, и Кузьмин получит свои пятнадцать суток.
      После расчленения куртки Василий неожиданно утихомирился и позволил, наконец, себя увести, только попросил напоследок передать изменнице, что “ейный хахаль” будет точно так же растерзан в мелкие клочки. Перед сном Вася дрожащей рукой написал себе корявую записку на утро: “Убить суку Калинкина прям с утра не забыть”. Этот письменный распорядок дня был отдан на сохранение Гере, как самому надежному другу, который не позволит злу остаться безнаказанным. До полудня наш герой отсыпался, затем нашел Ирину, пряча глаза от всех, поговорил с женой и молча убрался из лагеря, так и не повидав дочку. А записка до сих пор хранится у Каранова, как свидетельство нашей бурной вожатской молодости.

10. БЕГЛЕЦ

Облачным августовским днем после полдника к старшему вожатому Разумовскому прибежал невысокий худощавый Лешка Новиков, ставший с июля напарником отвергнутой Зотовым Ольги Марченко.
      - У меня пацан пропал! - запыхавшись, выпалил он.
      Разумовский, словно оправдывая свою фамилию, обычно присутствия духа не терял, но тут встревожился:
      - Рассказывай по порядку со всеми подробностями. Не торопись, и поменьше эмоций! Они только мешают.
      - Это Миша Гвоздев. Перед тихим часом опять подрался с ребятами, обиделся и ушел плакать на детскую площадку. В палату идти отказался. Ну, я и разрешил ему на качелях посидеть... Но я же все время в окошко глядел - Гвоздев был на месте! Мне ведь и за другими присматривать нужно. Только когда подъем сыграли, я отвлекся. Ну, а на полдник пошли - нет Гвоздева. Ольга повела детей в столовую, а я кинулся искать. Вот... Не нашел. Пионеры тоже ничего не знают.
      Лешка виновато опустил карие глаза и шмыгнул вздернутым носом. Ему три месяца назад исполнилось восемнадцать, он был фанатично предан вожатскому отряду, безмерно уважал Разумовского и восторженно относился к своей работе. Похоже, парень пока не понял, что ему грозит перспектива попасть за решетку, случись что с его пионером. Но Разумовский - матерый волк - в первую очередь подумал именно об этом. Не считайте нас бездушными тварями: мы не могли заставить себя любить всех детей. Как ни сопротивляйся, как ни внушай себе, что виновата окружающая среда, но если ребенок не вызывает у тебя симпатии - ты сможешь его, максимум, пожалеть. Совершенно естественно, на мой взгляд, что часто в первую очередь вожатого посещают мысли о собственной ответственности, а не о здоровье подопечного, которому сто раз до этого повторяли: не ходи, не трогай, не лезь! И ничуть не парадоксально, что обычно любовь и симпатию завоевывают дети пусть даже не послушные, но смышленые, не глупые и не дебилы. Такие дети могут тайком уйти на речку, но они умеют плавать; могут гулять ночью в лесу, но к утру непременно вернутся; а если уж поставят себе цель сбежать домой, то предварительно выучат расписание электричек и маршрут до ближайшей железнодорожной станции.
      Миша Гвоздев к сообразительным, судя по отзывам знавших его вожатых, не относился. Первый вопрос, который задали его товарищам по палате, был: из-за чего драка? Как всегда из-за пустяка. Лешка Новиков и его напарница Марченко сказали, что Миша бился с кем-нибудь постоянно, и в девяноста процентах случаев зачинщиком являлся он сам. По комплекции десятилетний долговязый и крепкий Гвоздев значительно превосходил сверстников, а вот по интеллекту его следовало бы отправить в отряд помладше. Получался заколдованный круг: с малышами наш драчун жил бы по принципу “сила есть - ума не надо”, а ребята постарше просто обозвали бы его дураком и перестали общаться. Ровесникам с Гвоздевым тоже было скучно, но они могли хотя бы коллективно дать отпор его кулакам.
      Леша с Ольгой постоянно пытались найти Гвоздеву полезное занятие, которое бы позволило ему завоевать у товарищей хоть каплю уважения. Кружки Миша однозначно отмел, обозвав “девчоночьим времяпрепровождением”. Последнее слово, наверное, придумал Лешка Новиков, потому что Гвоздев вряд ли смог бы выговорить такую длинную фразу. Сам Бог, казалось бы, велел драчуну пойти в спортивную секцию, тем более, что выбор был велик: плавание, волейбол, легкая атлетика. Но играть в футбол Миша Гвоздев не мог без грубого нарушения правил, во время кросса его постоянно снимали с дистанции за подножки противникам, а от его, буквально, убойного удара волейбольным мячом противники разбегались в разные стороны, и игру прекращали возмущенные зрители. Свою непонятную агрессивность Миша выплескивал, казалось, без всякого повода. Он наловчился коварно отлавливать обидчиков поодиночке, Лешка и Ольга сбились с ног, разнимая эти потасовки.
      Вожатые разговаривали с ребятами: просили их не будить в Мише зверя, не обижать его, не донимать злыми оскорблениями и дразнилками, а попытаться найти с ним общий язык. Но дети часто бывают жестоки, угроза быть поколоченным в обмен на язвительную колкость, сказанную во всеуслышание, приятно будоражила и призывала к действию - вот я каков, ничего не боюсь! Разговаривали и с Мишей: не обращай, парень, внимания на этих грубиянов! Мы же с тобой знаем, что в тебе гораздо больше хороших качеств, чем дури. Будь выше и достойнее злопыхателей, и они тебя, в конце концов, зауважают!.. Сдержанности и гордости Гвоздева хватало на полчаса, и он снова мчался объявлять вендетту обидчикам.
      Похоже, внезапно какой-то винтик открутился в его голове, Гвоздев разозлился и исчез. Когда первоначальные поиски не увенчались успехом, Леше с Ольгой досталось сполна. Разумовский, растеряв остатки спокойствия, метался по комнате и орал:
      - Вы должны были предвидеть! Не важно, что он там про себя решил - вы обязаны были почувствовать, перестраховаться!
      Его можно было понять: начальник лагеря и старший вожатый идут под суд в первую очередь. Сначала мы сильно не переживали, потому что обиженным пионерам обычно инстинкт самосохранения далеко убежать не давал. Один парнишка просидел четыре часа под лестницей в своем корпусе в то время, как его разыскивали по округе. Но когда выяснилось, что пионеры ничего не знают, а в лагере и поблизости Миши Гвоздева нет, даже самые легкомысленные весельчаки перестали относиться к делу несерьезно. Похоже, мысль о побеге пришла в голову ребенка спонтанно, пока он сидел на качелях в тихий час, и ушел Миша прямо в том, во что был одет: коротеньких шортиках и ситцевой рубашечке. Мы проверили - все остальные вещи оказались на месте. А между тем, надвигалась ночь. Каким бы жарким не был день, августовские ночи могли даже сопровождаться заморозками.
      Вызванная из райцентра милиция сначала отказывалась помогать, ссылаясь на то, что с момента исчезновения ребенка не прошло и суток, но побывав в кабинете начальника лагеря, стражи порядка все же принялись прочесывать подходы к железнодорожной станции и опрашивать возможных очевидцев. Уткин, кстати, после такого “разговора” сорвал себе голос и три дня хрипел.
      Лагерный “рафик” мотался взад-вперед по дороге, ведущей к городу. Начальник лагеря на личном автомобиле уехал в ближайшую деревню Соколово оповестить местных жителей о беглеце. Обнадеживающих известий не было, и каждый вожатый уже неоднократно отгонял от себя жуткое видение: скорчившийся под разлапистой елью маленький, посиневший от холода трупик Миши Гвоздева. И каждый думал: не дай Бог, парнишка рванул к реке! Осунувшийся Леша Новиков, за последние три часа ни разу не присевший, как лось, шумно бороздил окрестный лес, а Ольга Марченко, собрав вокруг притихших детей, словно квочка, украдкой вытирала слезы. Наверное, только сейчас ей начали искренне сочувствовать.
      В десять вечера, уложив детей и оставив по одному дежурному на корпус, весь мужской состав вожатского отряда и половина женского, одевшись потеплее и вооружившись фонарями, двинулся прочесывать лес. Они шли цепью, охватив направления севера и запада, и периодически охрипшими голосами кричали: “Ми-ша! Гвоз-дев! Не бойся, откликнись! Ау!” На юг и восток двинулся обслуживающий персонал: дворники, сторожа, кухня и прочий люд во главе с милицией. Физрук со знанием дела “обнадеживающе” заявил, что если мальчик действительно заблудился в лесу, и мы его сегодня не найдем, то дальше продолжать поиски нет смысла: все равно ребенок замерзнет. “Еще раз что-нибудь ляпнет - получит по морде!” - пробурчал отчаявшийся Лешка. Друзья налили ему полстакана водки и увели в сторону.
      Мне выпал жребий дежурить по корпусу, так что до часу ночи время пролетело незаметно - я носилась, как белка в колесе, с одного этажа на другой, успокаивая взбудораженные старшие отряды, которые были в курсе наших печальных дел. “Охотники” явились к четырем утра, грязные, мокрые с головы до ног, уставшие от бесплодных поисков: Миша Гвоздев как в воду канул.
      Утром следующего дня Разумовский, прихватив с собой Ольгу, помчался на лагерном “рафике” к родителям сбежавшего пионера. Теплилась надежда, что Гвоздев первым делом все-таки побежал на электричку и добрался до дома. Телефона там не было. Картину они застали удручающую: в убогой малогабаритной квартирке с засаленными обоями ютились опекуны Миши со своими тремя отпрысками, что называется, “мал мала меньше”. Мишина мать, оказывается, сидела в тюрьме за хищение, отец спился и помер от цирроза печени, и сердобольная сестра матери взяла на себя опекунство. Разумовского она встретила хмуро и недоверчиво: чего, мол, хай подняли, если Мишка домой приходит только переночевать, да и то не всегда? Нет, не появлялся, а появится - пинками обратно отправлю! Еле-еле бесплатную путевку выпросила в профкоме, ему в лагере и кормежка дармовая, и постель чистая, и развлекают его, а он фокусы выкидывает! Господи, когда же покой в этом доме будет? А вы, кстати, куда смотрели? Чего за ребенком не следили? Мне ведь перед сестрой оправдываться, если что!
      Куда смотрели?.. На остальные тридцать с лишним душ, которые каждую секунду могут упасть, удариться, заплакать, поломаться, обидеться, испугаться, да мало ли что еще!
      Телефона у родственников Гвоздева не было, но рядом с теткиным домом стояли две телефонные будки. Опекуны неохотно пообещали звонить начальнику лагеря, если что-нибудь произойдет.
      Ночью мы опять пошли искать: “Ми-ша! Гвоз-дев! Вторые сутки не спим из-за тебя, паршивец! Отзови-ись, пожа-луй-ста!” Бесполезно. Леша Новиков совсем упал духом. Разумовский сушил сухари. Начальник ходил черный, как туча. Милиция почти поселилась в лагере.
      На третий день в деревне Соколово разыскали гостившего у бабушки мальчонку, который признался, что сутки укрывал в сарае пацана, сбежавшего из лагеря, таскал ему еду, теплые одеяла, а напоследок стянул у бабки из комода “трешку” на билет до дома.
      Позеленевший от ярости Разумовский побежал к “рафику”, но вместо него предусмотрительный начальник отправил домой к Гвоздеву “женщину- врача”. А Миша-то оказался не дурак! В лес он соваться не стал и сообразил, что по дороге в город его отловят очень быстро. Пошел наш беглец в соседнюю деревню, заручился поддержкой местного пацана и спокойненько переночевал в гостеприимном сарае. А что пацан? В его глазах Миша Гвоздев выглядел героем-великомучеником, он готов был укрывать своего кумира хоть месяц. На следующий день паренек подробно объяснил Мише, как добраться до железной дороги и что лучше врать, если спросят: почему ребенок путешествует один? Встретившая Мишу вечером тетка задала ему хорошую трепку и уложила спать, даже не подумав проинформировать лагерь о счастливом возвращении питомца. А в это время вожатые бродили по окрестным лесам, по колено в ночной росе, Оля Марченко билась в истерике, Новиков находился на грани нервного срыва.
      Посланную “женщину-врача” родственники Гвоздева встретили равнодушно и с откровенным недоумением: парень-то уже дома, чего зря приехала? Тетка предприняла было попытку отправить нерадивого племянника с подвернувшейся оказией назад, но затихла, встретив яростное сопротивление не только Миши, но и Веры Ивановной Давыдовой.
      После отбоя Лешка Новиков напился в стельку и весь следующий день пролежал в постели. Вместо него с Марченко работал Димка Зотов, но постоянно находиться с отрядом он не мог - перед ним стояла еще одна интересная задача.
      В тихий час мне подремать не пришлось - команда вожатых, в состав которой входили я, Верочка Астратова, Олег Косинцев, Гера, Ирина и Сашка -Апельсин, готовилась сыграть в КВН с первым отрядом. Общелагерное шоу обещало стать грандиозным, ведь победа вожатых не была гарантирована. Как правило, дети могли стать чемпионами в любых спортивных состязаниях, зато в соревновании интеллекта и юмора нам обычно не было равных. Но в этот раз наших пионеров взялся готовить сам Зотов, заручившись поддержкой Васиной и Разумовского. Димка подошел к делу серьезно: они с Васиной даже выставили часовых на случай, если лазутчики из команды вожатых захотят выведать чужие секреты.
      На планерке мы порассуждали, и решили, что здорово бы вышло, если бы победили пионеры. Представляете, что для них означает обойти взрослых дядь и теть! Для достижения этой цели либо вожатская команда должна была выглядеть бледнее, либо требовалось подкупить жюри в пользу детей. Второй вариант был совсем уж нечестным - если пионеры обо всем догадаются, то могут сильно обидеться, не нужно, мол, нам ваших подачек! Первый вариант внешне выглядел гладко, но тут возмущалась наша гордость - не хотелось выставлять себя перед детьми совсем уж дураками!
      Зотов, посмотрев пару наших заготовленных мизансцен, утешил вожатскую команду тем, что первый отряд, натренированный им, будет нам достойным конкурентом. Тем более, что у нас было всего два часа на подготовку, в то время как у детей - два дня. Только в импровизациях ребята слабоваты, так что в подобных случаях следовало бы попридержать свое остроумие. На том и порешили.
      Нам не пришлось давать фору противникам: все их заранее отрепетированные номера были прекрасно срежиссированы, талантливо сыграны, вызывали бурный смех и срывали восторженные аплодисменты. При возникновении внештатных ситуаций ребята быстро реагировали, к тому же Васина и Зотов постоянно находились с ними за кулисами. У нас тоже был “генератор идей” - знаменитый Апельсин, и в решающую минуту все рассчитывали на его неповторимое чувство юмора. Словом, борьба шла с равным счетом, когда коварные пионеры подкинули нам фразу, которую необходимо было через двадцать секунд продолжить:
“Октябренок, мальчик Петя
Подавился...”
      Это был удар в спину! Парой недель раньше Гера отобрал у кого-то из пионеров бульварную книжонку карманного издания, содержащую нецензурные частушки, преимущественно с сексуальным уклоном. Возмущенному хозяину Каранов клятвенно пообещал, что вернет имущество после отъезда из лагеря, а если парень будет и дальше возмущаться, то сие “литературное” произведение получат в руки его родители. Валялась отнятая книжка у Геры в вожатской, и каждый входящий мог позабавиться виршами, узнать для себя нечто новое, доселе неизведанное, стыдливо похихикать и в результате сказать: какая пошлость!
      Дети и так на лету схватывают любую словесную дребедень, им эти стишки читать вообще было ни к чему, да и нам, взрослым, они ума не прибавляли, но частушки обладали удивительно притягательной силой: за две недели их успел перечитать весь вожатский отряд. Мы обнаружили среди общей массы единственную более-менее приличную вещь:
Килька плавает в томате,
Ей в томате хорошо.
Только я, ядрена матерь,
Счастья в жизни не нашел!
      Все эти куплеты с первого прочтения так крепко оседали в голове, что выбить оттуда нецензурные строчки ничем не удавалось. Когда Апельсин услышал до боли знакомое “Октябренок, мальчик Петя подавился...”, он мысленно продолжил, содрогнулся, и понял, что ничего иного в течение двадцати секунд предложить не сможет. Мы просто “зациклились” на этом дурацком стишке, поэтому, когда время истекло, Сашка без энтузиазма выдал:
“Октябренок, мальчик Петя
Подавился... на рассвете...”
      Хорошо, хоть рифму приличную нашел! “Женщина-врач”, сидевшая в жюри, удивленно воскликнула:
      - Ну, и что тут смешного? По-моему, очень печально!
      Она также, как и другой член жюри, начальник лагеря Уткин, вряд ли была знакома с намозолившим нам глаза народным нелитературным творчеством. Повезло!
      Апельсин погрозил кулаком ехидно улыбавшемуся Зотову, который предложил взять этот вопрос на вооружение команды пионеров и точно рассчитал психологический “ступор”, в который попадут отвечающие.
      КВН все равно выиграли вожатые, правда, с мизерным отрывом. Пионеры тут же начали доказывать народу, что их засудили, их “опекуны” и “тренеры” тоже горячились по поводу провала. Мы с Герой в шутку были изгнаны из отряда: дети велели нам наслаждаться до завтрашнего утра триумфом, пока они с наставником Зотовым будут оплакивать свое поражение. Кажется, ребята понимали, что борьба велась честно, но в глубине души были уязвлены.
      Мы просидели в Карановской вожатской до самого отбоя вдвоем, перебирая вслух удачные моменты вечера. Гера с интересом поглядывал на меня, и я вдруг почувствовала необъяснимую тревогу. Ленка и Олег не появлялись. Я хотела было прогуляться к себе, но Каранов тут же начал обсуждать план завтрашнего дня, словно хотел удержать.
      - В чем дело? - не выдержала я. Меня не покидало ощущение какого-то заговора. - Я, черт возьми, начинаю нервничать! Герка, давай честно? Где Васина? Где Косинцев? Где Зотов?
      - Зотов наших пионеров укладывает. Они сами попросили сегодня...
      - Не увиливай! Я сейчас уйду, - рассердилась я.
      - Уходи! - великодушно разрешил Гера и замолчал. Он точно расчитал, что мое любопытство пересилит.
      - Ну, в чем дело, Гер, скажи! - жалобно попросила я, не трогаясь с места.
      Напарник взглянул на часы и важно проговорил, не глядя на меня:
      - Пойду детей гляну! А ты, Полина, посиди здесь. И никуда не уходи!
      Я сидела в тишине за столом и недоумевала: что за сюрприз мне собираются подкинуть? Чтобы снять напряжение, листала потрепанную Геркину тетрадку с песнями. Неровные синие строчки с гитарными аккордами наверху сливались перед глазами. Я знала почти все наизусть, Каранов меня многому учил, в том числе и новым песням. Я привыкла доверять и слушать своего напарника, поэтому смирно сидела, как дура, и ждала неизвестно чего. В коридоре послышались легкие шаги. В темном проеме открывшейся двери стоял Зотов.
      Он на долю секунды пронзил меня взглядом, потом опустил голову, закрыл за собой дверь и плюхнулся на продавленную пружинную кровать, стоящую возле стола.
      - Вы с Карановым поменялись, что ли? Теперь ты будешь меня меня пасти? - нервно попыталась пошутить я.
      Димка поднял на меня серьезные глаза, будто ничего не слышал:
      - Надо поговорить.
      - О чем? - с идиотской улыбкой вставила я и с ужасом поняла, что опять начинаю вести себя наигранно, пороть чушь, что я все сейчас испорчу своим гадким поведением. Я ненавидела себя, но ничего не могла с собой поделать.
      - Садись сюда! - он устало указал на кровать рядом с собой.
      - Вот еще! Мне и здесь хорошо, - в моем голосе испуг боролся с дерзостью.
      - Да не собираюсь я покушаться на твою девственность! - разозлился Димка. Я бы на его месте вообще себя придушила.
      Он осекся, помолчал, затем вздохнул:
      - Ладно, недотрога, сиди, где хочешь. Только посмотри на меня.
      Боже, ну почему я тут же уставилась на выкрашенную омерзительной синей краской стену с детскими рисунками и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать эти картинки, не различая даже цветов!
      - Полина, кажется, я тебе нравлюсь, - Димка не спрашивал, а констатировал факт.
      “Кажется, не просто нравишься, идиот!” - подумала я, а вслух напыщенно заявила:
      - С чего ты взял?
      - Хорошо, не будем о тебе. Будем обо мне. Мне двадцать три года, осталось только написать диплом - и я уеду к себе на родину. Есть девушка, на которой я должен жениться...
      - Знаю, ее зовут Настя! - довольно грубо перебила я Димкин монолог, рискнув оторвать взгляд от надоевшей стены.
      Он не удивился, тоскливо окинул взглядом убогое жилище и продолжил:
      - Я попросил отсрочки... Нет, она не ждет ребенка! - вдруг испугался Зотов, поймав мой взгляд. - Просто я дал ей слово. Мы три года были близки, и я был уверен... Она хороший человек, поверь!
      - Да что мне до твоей Насти! - вокликнула я, ненавидя эту незнакомую девушку, которая, сама того не подозревая, заставила меня страдать.
      - Полина, я думал, что вышел из возраста, когда можно так сильно увлечься. Это... как первая любовь. Она растет и крепнет сама по себе, хотя ее ничто не питает. Я мог бы часами смотреть на тебя, слушать твои глупости, и был бы счастлив от этого...
      Он выждал паузу, словно боясь, что я опять его перебью, но я, к счастью, наконец-то, заткнулась и заворожено слушала, вновь уставившись в синюю стену с рисунками.
      - Сядь рядом, пожалуйста! - почти прошептал без всякой надежды Зотов.
      - Нет! - упрямо ответила я, очнувшись от грез.
      - Черт с тобой. Не знаю, как мне быть теперь. Ты мне кажешься такой молодой и... неискушенной, что ли. Ты уверена в себе?
      - Что ты хочешь от меня - совета?
      - Да не нужны мне советы! Я должен решить сам. Только скажи правду: ты уверена в себе? В своих чувствах?
      Я испугалась. Зотов припер меня к стене своим вопросом, а я не могла, как Васина, резать правду-матку, глядя прямо в глаза. Я не понимала, что Димка задумал, боялась, что мое признание в своей слабости может повлечь за собой неожиданные последствия. Я струсила! И поэтому прокричала, сверкая глазами и театрально заламывая руки по системе Станиславского:
      - Какие чувства? О чем ты, Зотов? Ха-ха! Что это ты себе вообразил? Поезжай и женись, как честный человек! Я не в претензии! Все нормально, мы - классные друзья, я тебя уважаю, как умного и хорошего человека.
      - Мне казалось.., - усмехнулся он посеревшими губами.
      - А первая любовь, Зотов, всегда плохо кончается, ты вспомни! Так что, забудь о маленькой дурочке и женись! - С этими словами я захлопнула за собой дверь и помчалась в свою вожатскую.
      Васина лежала на кровати со скучной миной на лице и очень удивилась при виде своей растрепанной, запыхавшейся подруги:
      - Так рано? Я тебя до утра не ждала! И что? Вы с Зотом поговорили?
      - Так это был заговор! - прозрела я.
      - Ну, а сколько можно было ходить вокруг да около?
      - А кто вас просил вмешиваться? Он почти женат, ему на меня наплевать, а я-то, дура! - тут меня прорвало: из глаз брызнули слезы и я обессилено рухнула на свою постель. В эту ночь я твердо решила - хватит притворяться, довольно неуместного театра. Обязательно скажу ему утром: “Да, Димка, хороший мой, ты всегда прав! Я в тебя влюбилась.”
      Назавтра Зотова в лагере уже не было. Он сбежал, разбудив в шесть часов утра Разумовского, чтобы объяснить свой внезапный отъезд до окончания смены мифическими “семейными обстоятельствами”.

11. ЛЕНКА

Как меня костерила Васина, вспоминать не хочется. Она, со свойственным ей тактом, ежедневно обливала меня презрением, брызгала ядовитыми усмешками, посыпала солью мои свежие душевные раны. Все красоты окружающей природы померкли, шумные вожатские тусовки до боли раздражали, мысль о предстоящем возвращении домой вызывала омерзение.
      Гера постоянно пытался оградить меня от всяких отрядных дел, но я рвалась к работе, как к единственному спасению. Неделя до конца третьей лагерной смены тянулась, как семь столетий на костре инквизиции. Я должна была смириться, ведь сама же все испортила, жеманная дура!
      Отъезд из лагеря всегда сопровождается испорченным настроением и тяжелой неприятной работой. Во-первых, надо сдать белье, и обязательно не будет хватать десятка полотенец, пары-тройки наволочек или даже простыней, а завхоз опять начнет грозить вычетами из зарплаты. Во-вторых, необходимо сдавать спортинвентарь, а в его рядах потерь еще больше: мячики сдулись, воланы потерялись, волейбольная сетка порвана. В- третьих, надо бдительно следить за пионерами, которые так и норовят что-нибудь натворить, ведь из лагеря их уже никто не выгонит. В-четвертых, вышеуказанных пионеров необходимо как-то заставить убраться в спальных комнатах, в которых они больше жить не будут, а потому считают такую работу бессмысленной. В-пятых, надо очистить вожатскую от своих вещей, навести там порядок и сдать ключ тому же завхозу. В-шестых, проследить, чтобы никто из детей ничего не забыл, и все их вещи были отправлены. И еще много чего нужно переделать, несмотря на клятвы вечной дружбы и обильные алкогольные возлияния до утра накануне, неизменно сопровождающие отъезд из лагеря.
      Васиной было хуже втройне. За день до окончания смены она сорвалась с места и умчалась куда-то, выпросив внеочередной выходной. Косинцев носился, высунув язык, с трудом справляясь со своими вожатскими обязанностями, обзывал “тамбовским волком” уехавшего так не вовремя Зотова, злился, но комментировать поведение напарницы отказывался. Ленка вернулась к вечеру, бледная даже сквозь загар, и заскочила к Олегу, на ходу отбиваясь от приветствующих ее пионеров. Мы с Карановым уводили своих подопечных на прощальную прогулку к реке, поэтому узнали о Ленкином возвращении позже от всевидящих и всеслышащих детей второго отряда, просветивших нас, что Лена с Олегом сильно поругались.
      Я толкнула дверь своей вожатской - она оказалась заперта изнутри. Васина впустила меня, кто-то из пионеров, проходя мимо, участливо спросил: “Лена, ты что - заболела?” “Да!” - раздраженно крикнула Васина, быстро захлопнула дверь и улеглась на кровать.
      - Что-нибудь случилось? - вяло поинтересовалась я, отлично зная, что когда подруга в таком настроении, ответа от нее можно добиваться до следующего года.
      - Я беременна, - как-то совершенно буднично сказала Ленка, как будто сообщала о насморке или о сломанном ногте на мизинце.
      Я замерла, не зная, как реагировать на такое заявление. Васина, такая надежная, рассудительная и правильная, такая гордая и правдивая, и вдруг, как в гоголевском “Ревизоре”: “Ах, какой пассаж!” Она смотрела на меня с ожиданием, но я только смогла произнести пересохшими губами:
      - И когда вы с Олегом успели?..
      - Значит, ты не сомневаешься насчет Олега! - саркастично рассмеялась Ленка. В ее голосе не было слышно истеричных ноток - только злость.
      - А кто же еще мог быть? - пробормотала я. - И что Косинцев сказал на все это?
      Она скривилась, отчеканивая слова:
      - Мой любимый человек предложил мне денег на аборт, назвал меня милой девочкой, и сказал, что лучше расстаться друзьями.
      - Ну, нет! - взбеленилась я. - Он так просто не отделается! Мы будем вдвоем бороться за истину! Что ты намерена предпринять?
      - Я? - Васина закатила опухшие от слез глаза в потолок и карикатурно пожала плечами: - А что мне остается? Избавлюсь от этого ребенка.
      - Дура ты, Васина!
      - Я не дура, я - реалистка. А ты - идеалистка, живешь, ничего об этой жизни толком не зная. Во всем, что с нами случается, плохом или хорошем, виноваты мы сами! Запомни это. - Она отвернулась к стене, показывая, что разговор закончен.
      Ленка никогда не отступала от намеченного плана. Она даже отказалась от предложения перейти в другой автобус, чтобы не ехать домой вместе с Олегом. Разговаривала с Косинцевым ровно, спокойно и взяла у него не слишком большую сумму денег, которую Олег успел занять по вожатым.
      Ей даже хватило мужества думать не только о себе. Ведь “женщина-врач”, оказывается, склерозом не страдала: как только в Москве из колонны оранжевых автобусов выпрыгнула радостно вопящая толпа детей и смешалась с не менее возбужденной толпой встречающих родителей, Вера Ивановна двинула свое тщедушное тело в сторону второго отряда. Пока Васина, как Матросов - амбразуру вражеского дзота, заслоняла Машу Голованову и ее ни о чем не подозревающую маму, мы с Герой пинали в бок Ромку, чтобы тот уводил родителей поскорее прочь. Плетневым- старшим, к сожалению, от серьезного разговора с Давыдовой спастись не удалось, а вот матери Маши так и не пришлось узнать о первом увлечении ее дочери. По крайней мере, в интерпретации “женщины-врача”.
      Насколько я знаю, дружественный союз Геры, Олега и Димки Зотова распался, через полгода все они защитили дипломы и потерялись из виду. Ира Кузьмина после развода вскоре вновь вышла замуж, как ни странно, совсем не за Андрюшу Калинкина. Разумовский прогорел на каком-то предприятии и долго скрывался от кредиторов.
      Сашка-Апельсин несколько лет назад встретил в автобусе Василия Кузьмина - все то же лицо в меру пьющего работяги, мощные мозолистые руки, куце сидящая тоненькая курточка.
      - А я вот к Ирке ездил - дочь повидать. Большая уже! Скучает, говорит. А ты в лагере давно был? - громко и возбужденно расспрашивал он Апельсина.
      - Год назад.
      - И как там - наши есть?
      - Нет, что ты! Нашел пару знакомых ребят. Там, в основном, все новенькие теперь. Прошло наше время.
      - А еда как? Я когда с вами был - там хорошо кормили!
      - Кормежку не помню. Но мы славно погудели!
      Тут Сашка почуял неладное и оглянулся: немногочисленные пассажиры автобуса опасливо косились и стали жаться к выходам.
      - Васька, - расхохотался от души Апельсин, - ты гляди - нас же с тобой за уголовников принимают! А ты все: лагерь, лагерь!
      Я слышала, Сашка пробился на какую-то радиостанцию и чуть-было не стал ди-джеем, но в последний момент что-то не получилось. То ли помешал его не слишком покладистый характер, то ли чокнутые идеи, постоянно бороздящие его мозги.
      Не так давно я встретила Зотова. Поболтав с ним о жизни, и узнав, что Димка развелся с женой, я впала было в депрессию, но муж не позволил мне утонуть в своей печали. Я гляжу на своих дорогих мужчин - мужа и сына - и с грустью понимаю, что никогда не смогу их предать, даже ради прекрасных глаз недосягаемого Димки Зотова.
      А вот с Васиной наши пути разошлись и я очень скучаю по ее вечной ругани и голливудской улыбке. В далекой розовой юности наша безумная вожатская жизнь каждое лето начиналась заново, мы были молоды, беззаботны, совершали массу ошибок, воплощали в жизнь сумасшедшие идеи, переживали за наших пионеров, многие из которых сейчас уже обзавелись своими детьми. Лагерь стал целой эпохой.
      Вожатский отряд “Вершина” в институте еще существует, другие молодые и бесшабашные люди пытаются воспитывать детей, одновременно подрабатывая себе на компакт-диски, совершают глупости и страдают от любви. Я думаю, эти ребята не сильно отличаются от нас.

Юля Пережогина

Все совпадения и узнаваемость персонажей неслучайны.