Памяти иеродиакона Макария (Лободюка)
Он ушел в монастырь, нам не сказав. Мы его потеряли. Он учился в университете, все было в порядке. И он уехал в монастырь. Он был домашним ребенком. И я однажды еду в лифте с его крестным Станиславом Ивановичем. Я была чернее тучи. Он спрашивает: «Что с тобой?» Я говорю: «Сын пропал…»
____________
Светлана Борисовна Рейтман является большим другом Сретенского монастыря и мамой почившего насельника, иеродиакона Макария (Лободюка). Она рассказала о том, каким был ее сын, как восстанавливался монастырь в 90-е годы, о старце Николае Гурьянове, о митрополите Антонии Сурожском и о многом другом.
– Светлана Борисовна, расскажите, пожалуйста, о Вашей семье.
– Я родилась в 1944 году. Мой папа был крупным руководителем, начальником Свердловской железной дороги. Несмотря на то, что он был коммунистом, он был глубоко верующим человеком. Он никогда не работал на Пасху. Я помню, что он красивый, в шинели, с погонами, а я, совсем маленькая, шла, держась за его руку, и так гордилась, что я иду с папой. Мы приходили в храм. Это была не ночная служба, но пасхальная, где было очень много народа.
Мама была из священнической семьи. Она была глубоко верующим человеком и оставила после себя очень большой след. Она разошлась с моим папой и была такая, если можно так сказать, тайная монахиня. Я была с ней до семи лет и выросла среди храмов. Она была регентом в Знаменском соборе города Тюмени. Мамину семью туда сослали. И когда это произошло, мой дедушка, будучи священником, купил там несколько домов. В основном я росла в этом соборе. Когда я приезжаю туда, эти лавки, хоры, лестницы для меня родные. Это действительно мой дом. До семи лет я везде ездила с мамой по святым местам. Она совершенно, дивно пела, у нее было очень красивое сопрано. Когда я была маленькой, она постилась, и мы, дети, тоже постились. Для меня не было какой-то неожиданностью, что нельзя что-то есть. Так положено. Это настолько естественно.
Потом, когда я вышла замуж, мой муж не был верующим человеком. Но он видел, что я ношу крест и принимал это с уважением. Мы жили в Воркуте, там не было в советское время церкви. Мой первый муж погиб в шахте, спасая людей. Это был человек, который действительно жил по вере, у него была какая-то щепетильность, высочайшая порядочность. Таким был папа Вани, будущего отца Макария, от которого сын и перенял эти качества. Сын был таким же предельно честным человеком, обладал глубокой порядочностью. И его выражением было всегда: «Мама, отдай всё в храм. Там это все сохранится». И я знаю, что нынешний митрополит, а тогда наш отец Тихон (Шевкунов), отца Макария за это уважал.
– Расскажите, пожалуйста, о вере Вашего сына. Она у него была особенная…
– Действительно, особенная. К вере он пришел благодаря тете моего мужа. Сын жил в глубоко церковной среде. Когда бабушка Клавдия к нам приезжала, то Ваня относился к ней с огромной любовью. А когда она уже слегла, он ее выхаживал. Примерно с седьмого класса она вела с ним разговоры о Боге, о вере. Он был подвижным мальчиком, но вечерами он сидел с этой бабушкой. Он на тот момент пел в хоре Кировского театра в Петербурге. Там дети были немножко другие, и наш дом, где мы жили, был театральным.
Иногда он пропадал по вечерам. И куда он пропадал? Он был в нашей Санкт-Петербургской духовной академии, где посещал лекции. Его крестный был физиком. Он привлек сына к тому, чтобы тот ходил и слушал хороших профессоров. О том, что он туда ходил, мы узнали случайно. Мы идем как-то с мужем вдоль канала Грибоедова, и к нему подходит мужчина и говорит: «У тебя такой хороший сын!» Муж на него удивленно смотрит и спрашивает: «Откуда ты знаешь моего сына?» «Так он к нам на лекции ходит в Академию».
– Когда он решил стать монахом, Вам было сложно его отпустить?
– Не было такого, чтобы я хотя бы на секунду задумалась. Нет. Он был очень нежный мальчик по отношению к маме. Мы как-то шли с ним по Вознесенскому проспекту, он был уже в постриге. И он меня поворачивает спиной к стене дома и говорит: «Мама, стой. Видишь, там девушка высокая идет по другой стороне? Она уже прошла? Ты знаешь, когда я стал монахом, я узнал, что она была в меня влюблена насмерть. Но узнал об этом я только сейчас». Я говорю: «Как же так, сынок?» «А вот так, мамочка». И смеется. И потом говорит совсем серьезно: «Ты знаешь, я очень много думал, хочу ли я семью…» Он очень любил детей. Он не мог пройти мимо кошки или собаки, заботился обо всех. И я думала, что он будет хорошим отцом. И вдруг он как-то мне говорит: «Ты знаешь, мамочка, таких, как ты и Лена (сестра), нет, а других мне не надо». Очень серьезно так сказал. Я никогда не думала, что обладаю у него таким авторитетом.
Однажды мы увидели близнецов в коляске. Я говорю: «Какие детки красивые». Он отвечает с юмором: «Да. Но если бы я женился, не приведи Господь, я бы ее убил на третий день. И тебе бы пришлось не в монастырь ездить, а ко мне в тюрьму, носить передачи».
– Духовным отцом Вашего сына был отец Николай Гурьянов?
– Да. У его крестного отца Станислава Ивановича и его жены на острове Залит был дом, достаточно большой. Они туда ездили на отдых. И они повезли туда Ваню, когда он еще учился в школе. И пришли, конечно, все вместе к отцу Николаю. Там-то Ваня попал, конечно… Старец очень много уделил ему времени. Это был 1991 год. И всё, он уже совершенно влюбился в отца Николая напрочь.
– А Вы сами помните старца Николая?
– Конечно.
– Расскажите, пожалуйста, какое впечатление у Вас осталось о нем.
– Когда у нас встал вопрос, что муж подписывает контракт в Португалии, то Ваня говорит: «Они решили поехать в Португалию… Нет, так не делается. Вам надо поехать на остров Залит к отцу Николаю Гурьянову». А на тот момент сын был уже насельником Псково-Печерского монастыря. Он говорит: «Мамочка, у вас никакого дела не будет, если вы не поедете за благословением». И мы поехали. Приехали сначала в монастырь, потом на лодочке приплыли на остров Залит, пришли к отцу Николаю. Он долго не выходил. Его келейница говорит: «Вам надо подождать, батюшка отдыхает». «Сколько нужно, столько подождем».
Вышел батюшка, бодренький, смотрит на мужа внимательно и говорит: «Это ты приехал ко мне за благословением?» Юра, муж, стеснялся ужасно, говорит: «Да, батюшка». «Ну, давай, рассказывай, что там у тебя». «Батюшка, я приехал, чтобы Вы нас благословили работать в Португалии». «В Португалии? Работать? А чем ты занимаешься?» Муж отвечает: «Я работаю в Кировском театре концертмейстером, занимаюсь с певцами». Отец Николай говорит: «Не благословляю. Поезжай и работай в своем театре. Концерты играешь. Поезжай назад».
И наша подруга, с которой мы пришли, говорит: «Батюшка, он едет в Португалию не деньги зарабатывать. Он едет учить детей и прийти в себя, потому что у них случилась очень большая беда». Старец остановился, отвел глаза вправо, думает. Ушел к себе, принес свою книжку с нотами и стихами: «Вот тебе книжка». По лбу его хлопнул и говорит: «Благословляю учить детей. Но запомни: денег зарабатывать не будешь».
Вот и всё, с тем мы и уехали. Но сначала он нас напоил чаем. Он уделил нам много времени.
– Как Ваш сын стал насельником Сретенского монастыря?
– Сначала он трудился в Псково-Печерском монастыре под руководством иеромонаха Филарета (Кольцова), который тогда был экономом. Насколько я сейчас понимаю, сын там всем очень нравился. Он не отказывался ни от какой работы. У него был любимейший монах Мартирий, который работал на скотном дворе, и тот его тоже очень любил. Я помню, как он мне сказал про сына: «Это же мой!»
Он ушел в монастырь, нам не сказав. Мы его потеряли. Он учился в университете, все было в порядке. И он уехал в монастырь. Он был домашним ребенком. И я однажды еду в лифте с его крестным Станиславом Ивановичем. Я была чернее тучи. Он спрашивает: «Что с тобой?» Я говорю: «Сын пропал…»
Знаете, до этого у нас был ужасающий случай. Ваня шел домой из университета, у него была куртка из-за рубежа с карманами. В каждом лежали книги. Везде он был обвешенный ими. И он идет по Невскому проспекту. В самом центре. И вдруг возле художественного училища четверо парней ему говорят: «Слушай, парень, помоги, поднять надо, человек лежит». Конечно, он тут же кинулся. Его затолкали в подворотню, избили, раздели. Просили у него деньги. Выбросили у него книжки из карманов, сняли с него эту куртку, замшевый пиджак. И на нем не было живого места. И вот тогда он сказал: «Всё». Я говорю: «Сынок, что значит "всё"?» Он говорит: «Я сказал себе: всё. Я не хочу жить в миру. Не хо-чу». Вот это был такой толчок.
И вот он ушел из дома. Его нет, мы его искали два месяца. И в лифте его крестный сказал: «Что ты рыдаешь? Он в монастыре». «В каком монастыре?» «Да в Псково-Печерском».
Я тогда работала в Международной службе связи и прибежала на работу в 12 ночи, беру коммутатор, вызваниваю телефонистку Печор. Меня соединяют с монастырем. Мне отвечает какой-то человек. Я говорю: «Скажите, я могу с кем-то поговорить? У меня трагедия, у меня потерялся сын. Говорят, что он находится у вас». И этот «кто-то» мне говорит: «Если он в монастыре, то с ним ничего не может произойти». Я говорю: «Скажите, может, Вы его там видели?» Он говорит: «Ну, опишите мне его». «На нем черная курточка, черные джинсы, черная шапочка». «Он что, под монаха косит?» Я говорю: «Да ни под кого он не косит. Просто так одет». Он отвечает: «Я такого не видел. Позвоните утром».
Звоню утром в 10 часов. Тот же человек мне говорит: «Нашли мы его. Подождите, тут с Вами хочет поговорить один священник». Берет трубку отец Филарет (Кольцов): «Алло!» «Я ищу сына». «Какая у него статья?» «Как статья?» «Он сидел?» «О чем Вы говорите? Он интеллигентный мальчик, учился на искусствоведческом факультете». Тогда мне говорят: «Матушка, не переживайте, мы нашли Вашего парня. Позвоните, пожалуйста, завтра. Мы Вам все подробно расскажем про него».
На следующий день звоню. Мне говорят: «Мы его отмыли, накормили. С самого раннего утра он на службе». Жил он все это время на автовокзале, там спал. Тощий. Поселили его в каком-то корпусе, где было чуть ли не 12 человек. Я спрашиваю: «Можно к вам приехать?» «Да, приезжайте, пожалуйста, приезжайте». Нас благословили приехать, мы сели в автомобиль и приехали. Он стал там трудником.
– Постригали его в монахи уже в Сретенском монастыре?
– Да. Так вот, он жил там, в монастыре, всё в порядке. У него там авторитет уже, он уже живет, как белый человек. Скидывает снег с крыш, ломает ногу, его там лечат.
Когда мы приехали в монастырь в следующий раз, моему мужу дали возможность заниматься на рояле. У него должны были быть концерты. И там был священник, он первый день пришел служить. Это был отец Тихон (Секретарев). Нас пригласили на ужин, и он сказал, что наш сын – очень хороший парень, готовый монах, знает все службы, поблагодарил нас за сына. И мы уехали.
Потом мне звонит отец Филарет: «Знаете, мы хотим Ивана отправить келейником в Свердловск. Вы не против?» Я говорю: «Батюшка, как можно у меня об этом спрашивать? Он взрослый юноша. Он сам решает свою судьбу. И если Вы доверяете ему такое дело, мое слово самое последнее».
Буквально через неделю – звонок. Мне говорят: «Приехал служить Святейший и забрал двоих». Его и того, с кем я сначала говорила, Михаила. Он был очень хороший, водил экскурсии по монастырю. Потом его убили здесь, в Москве. Его пацаны забили ногами…
Патриарх Алексий забрал их сюда служить. И стал Ваня келейником и секретарем иеромонаха Тихона (Шевкунова), нашего тогдашнего настоятеля. Ваня тогда еще работал в издательстве достаточно много.
– Расскажите, пожалуйста, что Вы помните о том времени, когда восстанавливалась обитель?
– Это было самое золотое время! Это было все так интересно, это все было так ново! Сейчас владыка Тихон уже митрополит. А тогда они все были очень молодые, такие ревностные. Они так любили своего наместника, и он их любил. Они были действительно его дети. Вот Вы знаете, для него не было больших и малых дел. Для него важно было все: на чем спят, что едят, что на них одето, обуто, как они живут. Он носился по этим этажам. Ему надо было посмотреть, как они живут, что они делают. Все было ему важно.
И, конечно, жили очень интересно. Службы были очень красивые, торжественные. И у них было, правда, братство. Я приезжала очень много. Они приходили ко мне. Одному надо было что-то подшить, другому петли какие-то сделать. Очень дружно жили, очень. У них такая была внутренняя братская любовь… Они подшучивали друг над другом, но это была действительно братская любовь.
Ваня потом стал отцом Макарием. Он очень трудный мальчик был, с трудным характером. И потом болезнь, безусловно, его губила страшно. Боли у него были просто адские. И братия, действительно, его носила буквально на руках. Ему так много прощали… Он был очень хороший, очень воспитанный, грамотный, интересный. Братия его любила очень. И все за него болели.
– Каким он был диаконом? Он хотел стать священником?
– Он был тем, кем он был. Священником – это как Господь управит. Службу он любил очень, и службы его были чрезвычайно красивыми и торжественными. Их было двое. Первый был, конечно, отец Макарий, второй был отец Серафим (Чернышук). Отец Серафим всегда мне говорил о том, что он учился у отца Макария.
И потом, Вы знаете, все-таки его подготовка, то, что он пел в Кировском театре, ему много дала. Это постановка голоса. Он прошел хорошую школу, ее было видно. Он так любил службу, так серьезно относился к ней, так готовился! Например, не хотел со мной разговаривать перед службой категорически. Он говорил: «Мама, я хочу помолчать». Потом он говорил со слезами: «Ты знаешь, когда я несу Евангелие, ты не представляешь, что со мной происходит. У меня пот течет от шейного позвонка до самого низа». Вот такое трепетное отношение у него было к выносу Евангелия.
Отца Тихона как любил… Он говорил: «Мамочка, не обижайся, пожалуйста, ты знаешь, что больше всего на свете я люблю Бога, отца Тихона, а потом – тебя. Не обижайся, мама. Тебе, наверное, как маме, это неприятно слышать». Я говорю: «Сынок, ну как ты можешь такое говорить, ну что ты». Он очень любил владыку Тихона. Он его боялся и любил. В первую очередь, было глубочайшее уважение, потому что он был примером, конечно. Он был колоссальным примером.
В 1995 году Ваня приехал в Сретенский монастырь. А до этого он был у отца Николая Гурьянова, который сказал ему: «Послушай, ты не то монах, не то жених. Поезжай-ка ты послужи в армии». Он поехал в Петербург. Был осенний призыв. Он звонит мне, а мы на тот момент в Португалии находились, и говорит мне: «Мамочка, мне сказал отец Николай, что я должен послужить в армии». А это было начало ноября. Он говорит: «Я дождусь 21 ноября, день Архангела Михаила, и пойду сдаваться».
Пришел сдаваться. Сидят два офицера с большими погонами и говорят: «Слушай, парень, у тебя что такие губы красные? У тебя язва желудка, наверное». Он говорит: «У меня никакой язвы нет». «Очки у тебя. Сколько у тебя? Минус восемь или минус девять?» Он говорит: «Нет, минус три». «Так. Язва. Минус восемь. Иди, там подожди». И через час ему принесли белый билет. Естественно, он вернулся тут же в свой монастырь. Вот тут и приехал Патриарх и его забрал. Так он и оказался в Сретенском монастыре.
– Расскажите, пожалуйста, о митрополите Антонии Сурожском. Ведь Вы его знали.
– Да. Мне как-то позвонил отец Макарий и говорит: «Мамочка, там Антоний голодает». Я прихожу в трапезную собора, где он служил. И мне говорят: «Светлана Борисовна, если Вы супчик сварите, то владыка будет очень рад». И вот я варила супчики, носила ему, пирожки пекла.
Я помню, как он говорил о молитве. В последние дни его жизни он был уже в полной немощи, и священники говорили, чтобы подходили к владыке только за благословением. Никаких разговоров, никаких вопросов, просьб. Он стоял справа от алтаря, и все к нему подходили и брали благословение. Отец Макарий ему сослужил неоднократно, когда приезжал в Лондон, владыка Антоний его знал.
И я подошла к митрополиту и упала на колени. Говорю: «Владыка, прошу молитв о моем сыне иеродиаконе Макарии». Он своими немощными и худенькими руками меня поднял и говорит: «Матушка, не надо стоять передо мной на коленях. Ни перед кем не надо. Только перед Ним. Матушке нашей Царице Небесной, Господу нашему – вот туда… на коленочки, молиться и просить. Вот оттуда ваша помощь».
Он был, конечно, потрясающим. Каждый четверг у него были беседы с паствой. И вот ты идешь через Гайд-парк, ярко светит солнце, четверг, 5 часов. Ты подходишь к храму, открываешь дверь, там темно. Ты думаешь, что там никого нет. И там звучит только его голос. Я его голос помню очень хорошо. И когда глаз привык к темноте, ты смотришь: полон храм народа. Стоит гробовая тишина. Мне это особо запомнилось.