— Ну и куда ты собрался, Димка? — мать стояла у порога, теребя краешек застиранного фартука. — В городе-то что хорошего? Одна суета да грязь...
Дмитрий молча укладывал вещи в старый отцовский чемодан. Потёртая кожа местами облезла, но замки всё ещё работали исправно. Как и сам отец — потрёпанный жизнью, но крепкий.
— Мам, мы же всё обсудили. Тётя Марина давно зовёт. Говорит, устроит меня в ПТУ, комната свободная есть... — он запнулся, глядя на фотографию деда на стене. Тот смотрел строго, будто тоже не одобрял внучкового решения.
За окном проскрипела калитка — соседский пёс Трезор приветствовал почтальоншу хриплым лаем. Типичное утро в их забайкальском посёлке Черёмушки, где все про всех всё знают, где время течёт медленно, как патока, где даже ветер пахнет чем-то родным и знакомым.
— Ох, Марина-Марина... — мать тяжело вздохнула. — Знала бы ты, сестрица, как сердце материнское болит.
Дмитрий понимал её тревогу. Младшая сестра матери, тётя Марина, хоть и слыла хлебосольной хозяйкой, но семейная жизнь у неё не заладилась. Дядя Борис, её муж, человек сложный. Был когда-то большим начальником, а теперь...
— Мам, я же не маленький. Восемнадцать уже, — Дмитрий подошёл, обнял мать за плечи. От неё пахло свежевыпеченным хлебом и почему-то полынью. — Не пропаду.
Она прижалась к сыну, и он почувствовал, как дрожат её плечи. Сколько раз он видел, как она вот так же украдкой вытирала слёзы, когда отец уходил в очередной рейс — дальнобойщиком он работал. Теперь настал его черёд уезжать.
Август выдался жарким. Над посёлком плыло марево, искажая очертания домов и деревьев. Палисадник полыхал георгинами — гордость матери, её маленькое царство красоты среди общего деревенского однообразия.
— Танька-то, соседская, невеста уж совсем, — как бы между прочим сказала мать. — Хорошая девка...
— Мам!
— Да ладно-ладно, молчу, — она махнула рукой и отвернулась к окну. — Собирайся уж...
До автобуса оставалось два часа. Дмитрий методично складывал вещи: несколько рубашек, брюки, свитер, который бабушка связала прошлой зимой, документы. Жизнь умещалась в старый чемодан, и от этого становилось как-то не по себе.
Последний взгляд на комнату — здесь прошло его детство. Обои в цветочек, которые они клеили всей семьёй, когда ему было двенадцать. Книжная полка, где теснились потрёпанные томики Джека Лондона и Жюля Верна. Гитара в углу — так и не научился толком играть...
— Борис-то... — мать замялась, подбирая слова. — Ты с ним поосторожней. Он когда выпьет...
— Знаю, мам. Тётя Марина рассказывала.
Она кивнула, закусив губу. Конечно, знал. Все знали про дядю Бориса — бывшего главного инженера совхоза, который теперь работал сантехником на мясокомбинате. Знали и про его пристрастие к бутылке, и про скандалы с тётей Мариной, и про то, как его в ЛТП отправляли...
Но выбора особо не было. В посёлке перспектив — никаких. Завод закрылся ещё в девяностые, работы нет, молодёжь разъезжается. Отец, конечно, звал к себе в дальнобойщики, но душа не лежала к этому делу. Хотелось чего-то другого, своего.
— Смотри, как небо-то расчистилось, — мать выглянула в окно. — К добру это.
Дмитрий тоже посмотрел. Действительно, небо было удивительно чистым, словно кто-то вымыл его до блеска. Такое бывает только в конце лета, когда воздух уже по-осеннему прозрачен, а солнце ещё по-летнему щедро.
В дверь постучали — пришла соседка тётя Валя, у неё традиция такая: всех уезжающих провожать блинами. Запах свежеиспечённых блинов наполнил комнату, смешиваясь с горечью прощания.
— Ты там учись хорошенько, — приговаривала тётя Валя, накладывая блины в контейнер. — Городские, они хитрые. А ты простой у нас, деревенский...
Дмитрий только кивал. Какой он деревенский? Посёлок их хоть и небольшой, но до райцентра рукой подать. Да и в городе он бывал — с отцом ездил, когда тот ещё работал на местном маршруте.
Время двигалось рывками — то тянулось бесконечно, то летело стремительно. Вот уже и чемодан застёгнут, и билет во внутреннем кармане куртки, и мать с соседкой о чём-то шепчутся у порога...
— Димк, а может... — начала было мать, но осеклась.
— Мам, всё будет хорошо, — он постарался улыбнуться как можно увереннее. — Буду звонить каждую неделю. И на праздники приеду.
Автобус подошёл точно по расписанию — старенький ПАЗик, видавший виды. Водитель, дядя Коля, помог закинуть чемодан в багажное отделение. Они с отцом когда-то вместе работали, так что Дмитрия знал с пелёнок.
— Ну что, орёл, в город решил податься? — усмехнулся он в пышные усы. — Давай-давай, пора из гнезда вылетать.
Мать суетилась у автобуса, то и дело поправляя сыну воротник рубашки, будто он снова первоклассник. А он вдруг понял, что именно этого ему будет не хватать больше всего — её заботливых рук, тревожного взгляда, запаха свежего хлеба по утрам...
Автобус тронулся. В окно было видно, как мать вытирает слёзы уголком платка, как машет рукой тётя Валя, как Трезор провожает автобус заливистым лаем. Посёлок медленно оставался позади, растворяясь в мареве жаркого августовского дня.
Впереди ждал большой город, незнакомая жизнь, тётя Марина с её непростой семьёй. Что-то ёкнуло внутри — то ли от страха перед неизвестностью, то ли от предвкушения новой жизни.
Дядя Коля включил радио, из динамиков полилась какая-то попсовая песня. Дмитрий прислонился лбом к стеклу. Дорога петляла между сопок, убегая всё дальше и дальше от родного дома...
Город встретил Дмитрия шумом и суетой. После тихих Черёмушек всё казалось чересчур: слишком много людей, слишком много машин, слишком много всего. Тётя Марина ждала его на автовокзале — маленькая, худенькая, в цветастом платье, совсем не похожая на его мать.
— Димка! — она замахала руками, будто он мог её не заметить. — Сюда, сюда!
Обняла крепко, по-родному. От неё пахло какими-то городскими духами, смутно знакомыми — кажется, такие же были у матери, подаренные отцом на какой-то праздник.
— Ой, вылитый Толик в молодости, — тётя Марина отстранилась, разглядывая племянника. — Такой же красавец! А вымахал-то как!
До их дома добирались на троллейбусе. Дмитрий крепко держал чемодан, боясь, что тот заденет кого-нибудь в толчее. Тётя Марина всю дорогу щебетала о том, как они его ждали, как Борис специально полку в комнате приладил, как сын её, Витька, всё спрашивал, когда же братик приедет...
Дядю Бориса они застали во дворе девятиэтажки. Огромный, под два метра ростом, он сидел на лавочке с соседями. Даже издали было видно красное лицо и слышен громкий хриплый смех.
— А вот и наш студент! — прогремел он, едва завидев их. — Иди сюда, племяш!
От дяди крепко пахло перегаром. Он стиснул Дмитрия в объятиях так, что тот едва не задохнулся. Соседи с интересом разглядывали новенького.
— Боря, — тихо сказала тётя Марина, — может, домой пойдём?
— А чего домой-то? — дядя Борис отмахнулся. — Посидим, отметим приезд...
— Дима с дороги устал. И вещи надо разобрать.
В голосе тёти появились какие-то новые нотки — властные, жёсткие. Дядя Борис сразу как-то сник, ссутулился, хотя всё равно возвышался над всеми как башня.
Квартира оказалась просторной, но какой-то неуютной. Выцветшие обои, старая мебель, запах жареной рыбы из кухни. В прихожей их встретил Витька — худой белобрысый мальчишка с оттопыренными ушами.
— Здрасьте, — буркнул он и тут же убежал в свою комнату.
— Стеснительный он у нас, — улыбнулась тётя Марина. — Ничего, привыкнет.
Дмитрию выделили маленькую комнату, бывший кабинет дяди Бориса. Письменный стол, узкая кровать, книжная полка на стене. На подоконнике — пыльный фикус в облупившемся горшке.
— Ты располагайся, — тётя Марина суетилась, протирая полку. — Я пока ужин приготовлю. Борщ сварила, котлеты...
Дядя Борис тяжело опустился в продавленное кресло у двери: — Ну что, племяш, значит, в ПТУ надумал? А на кого учиться-то будешь?
— Да я ещё не решил...
— Эх, молодёжь! — дядя покачал головой. — Я вот в твои годы уже точно знал, чего хочу. В институт поступил, потом на целину поехал... — он вздохнул. — Была жизнь...
— Боря, — донёсся с кухни голос тёти Марины, — иди картошку почисть.
— Во! — дядя поднял палец. — Слышал? Командует. А я, между прочим, главным инженером был. У меня в подчинении сто человек ходило! "Волга" служебная...
Он тяжело поднялся, и Дмитрий заметил, как дрожат его большие руки.
Вечер прошёл напряжённо. За ужином дядя Борис то и дело порывался рассказать какую-нибудь историю из своего славного прошлого, но тётя Марина каждый раз его обрывала. Витька ковырялся в тарелке, искоса поглядывая на нового жильца.
Ночью Дмитрий долго не мог уснуть. В окно бил свет уличного фонаря, где-то внизу шумели машины, из соседней комнаты доносился храп дяди Бориса. Всё было чужим, неправильным. Он достал телефон, хотел позвонить матери, но передумал — поздно уже.
Утром его разбудили крики. Дядя Борис и тётя Марина ругались на кухне — что-то про деньги, про бутылку, спрятанную за унитазом, про какую-то Нинку с работы...
— Ты меня своим пьянством в гроб вгонишь! — голос тёти Марины срывался на визг. — Как Леночку тогда!
— Не смей! — грохнул кулаком дядя Борис. — Не смей её вспоминать!
Что-то разбилось. Дмитрий лежал, накрывшись одеялом с головой, и думал о том, что дома сейчас мать, наверное, собирает огурцы в теплице, отец крутит баранку где-нибудь на трассе, а соседский Трезор гоняет кур по двору...
Дни потянулись однообразной чередой. Дмитрий подал документы в ПТУ на автомеханика — всё-таки что-то родное, от отца. Тётя Марина старалась создать уют, готовила вкусно, расспрашивала о доме, о родителях. Витька понемногу оттаивал, даже показал свою коллекцию машинок.
Но это была одна сторона жизни. Другая начиналась, когда дядя Борис приходил с работы. Иногда он был весел, травил байки, вспоминал молодость. Но чаще — угрюмо молчал или затевал скандалы.
Однажды Дмитрий случайно услышал, как тётя Марина плачет в ванной. Тихо, глухо, будто подушкой накрывшись. А на следующий день увидел у неё синяк на руке — она быстро натянула рукав, но он успел заметить.
Про Леночку он узнал от Витьки. Как-то вечером, когда родители снова ругались, мальчишка пришёл к нему в комнату: — Можно у тебя посижу?
— Конечно, — Дмитрий подвинулся на кровати. — Садись.
— А у меня сестра была, — вдруг сказал Витька. — Только она умерла. Маленькая совсем была.
— Леночка?
— Ага. У неё воспаление лёгких было. А папа тогда... — он замолчал, теребя край футболки. — Он тогда тоже пил. И деньги на лекарства...
Витька не договорил, но Дмитрий и так всё понял. С тех пор мальчишка часто приходил к нему по вечерам — просто посидеть, поиграть в телефоне или почитать комиксы.
А потом начали пропадать деньги. Сначала немного — Дмитрий даже не придал этому значения. Подумал, может, сам потратил и забыл. Но потом заметил, что из конверта, куда складывал присланные родителями деньги, регулярно исчезают купюры.
Тётя Марина, когда он намёками попытался с ней поговорить об этом, только опустила глаза: — Прости, Димочка. Я всё верну, только...
— Да ладно, тёть Марин, — он махнул рукой. — Я понимаю.
Но денег становилось всё меньше, а вместе с ними таяла и надежда на новую жизнь. В ПТУ дела шли ни шатко ни валко — всё казалось каким-то ненастоящим, временным. По ночам снился дом, мать у калитки, георгины в палисаднике...
А город давил. Давил многоэтажками, толпами в метро, равнодушными лицами прохожих. Давил чужими проблемами и чужим горем. И с каждым днём всё сильнее хотелось убежать, вернуться туда, где небо чистое и воздух пахнет полынью...
Однажды ранним утром Дмитрий проснулся от повторяемых как заклинание слов:
– Проси прощения, гад!
Встав, осторожно пошёл в комнату, откуда они доносились. Картина, представшая взору, могла повергнуть в ужас. Тётя Марина лежала на кровати навзничь. На неё всей своей огромной тушей навалился дядя Боря. Супруга зубами вцепилась в мясистый нос благоверного, по её щекам на подушку струйками сбегала кровь. Не разжимая челюстей, тётя Марина, тем не менее, довольно разборчиво, будто всю жизнь занималась чревовещанием, повторяла:
– Проси прощения, гад.
Муж безмолвствовал и лишь пыхтел, безуспешно стараясь освободиться от острых зубов супруги. Племянника боровшиеся не заметили. Дожидаться, чем закончится схватка, Дмитрий не стал и молча ретировался.
А на следующее утро выяснилось, что дядя Борис исчез — ушёл ночью, прихватив остатки денег и бутылку водки.
Тётя Марина ходила потерянная, прибирала осколки, без конца извинялась перед Дмитрием. А он смотрел в окно, на серый осенний город, и думал о том, что, наверное, хватит. Хватит пытаться найти своё место там, где его нет.
Через неделю он уехал. Просто собрал вещи, купил билет и уехал. Тётя Марина плакала, совала ему деньги — пыталась вернуть украденное, но он отказался. Витька замкнулся, не вышел даже попрощаться.
Автобус увозил его прочь из города, и с каждым километром становилось легче дышать. Он возвращался домой — туда, где его ждали, где не нужно было притворяться кем-то другим, где каждая травинка знакома с детства.
А через месяц пришло письмо от тёти Марины. Дядю Бориса нашли мёртвым в каком-то подвале — подрался по пьяни, ударился головой. «Может, оно и к лучшему», — писала тётя, и по размытым чернилам было видно, что она плакала.
Прошло пять лет. Дмитрий выучился на автомеханика — уже дома, в районном центре. Открыл свою мастерскую, дела шли неплохо. Женился на той самой соседской Таньке, о которой говорила мать, — оказалось, что иногда счастье совсем рядом, нужно только оглядеться.
Тётя Марина тоже устроила свою жизнь — вышла замуж за хорошего человека, спокойного, непьющего. Витька, уже старшеклассник, приезжал на каникулы. И глядя, как он возится с маленькой сестрёнкой — у Дмитрия недавно родилась дочка — трудно было поверить, что это тот самый запуганный мальчишка.
А совсем недавно они с отцом достроили новый дом — большой, светлый, с верандой. Мать развела вокруг целый сад, и теперь её георгины цвели ещё пышнее, ещё ярче. И по вечерам, сидя на крыльце и глядя на закат над сопками, Дмитрий думал о том, что иногда нужно уехать далеко-далеко, чтобы понять, где твой настоящий дом.
Интересный рассказ: