Он обманщик. Но никто никогда об этом не узнает.
Он читает очередную рецензию на свой роман и наркотическое тепло разливается по жилам:
"Проза Самарина завладевает вами. Физиологичная образность заставляет разделить и боль и наслаждение его героев".
Как же приятно. Все хвалебные отзывы Владик печатает на принтере и складирует на прикроватном столике. Постоянно перечитывает их перед сном, чтобы засыпать счастливым. Уверенный в своём бессмертии, он больше не боится, что умрёт во сне.
Негативные рецензии он тоже печатает, но не для себя. Когда он понимает, что пора перестать засиживаться на лаврах и нужно начать следующую книгу, чтобы не оказаться в забвении, то он берёт эти белые листы, с напечатанными на них злобными словами, полными ядовитой зависти.
И идёт в рабочий кабинет.
Там скрывается тайный проход.
Его дом — это массивный коттедж. Три этажа, двенадцать жилых комнат. Пять ванных. Огромная кухня-гостиная. Его ответ голодному детству. Нищему детству. Ответ постоянном страху оказаться на улице. В мечтах он всегда представлял, что по коридорам будут сновать его лучшие друзья. Его дети, подобно героям "Вредных советов" Остера, будут рассекать на трёхколёсных велосиедах, сбивая папу и его гостей, врезаясь в холодильники, катаясь кубарем со ступеней третьего этажа. А потом будут вставать, как ни в чём не бывало. Представлял людей, близких по духу, с которыми они будут вечерами пить вино и разговаривать до пяти утра о любимых книгах, легендах, рассказах.
"Отель писателя Самарина" для лучших друзей.
Друзей, которых у него нет. Дом для семьи, которой нет.
Он попросту не способен довериться людям. Никого не подпускает к себе и своему жилищу. Всё потому, что главная часть "отеля" скрывается в подвале. Никогда никого он сюда не пропустит. А если кто-то придёт сюда по своей воле, то уже не выберется.
Двенадцати маленьких каморок, двенадцать железных, обшитых сталью дверей скрывают здесь двенадцать таинственных историй.
За каждой живёт... а что же я всё рассказываю? Давайте посмотрим! Сегодня же как раз тот день, когда Владик Самарин решается начать писать новую книгу.
Поэтому он подходит к своему рабочему столу, на котором лежат самые свежие негативные отзывы, хватает стопку листов. После этого подходит к зеркалу. Дверь в подвал прячется именно здесь. Скрытый от глаз рычажок прячется в нарочито барочных складках багетной рамы зеркала. Самарин нажимает на этот рычажок и (без скрипа и прочих эффектов) зеркало откатывается в сторону.
Краем глаза Владик успевает уловить какое-то движение в зеркале. Поэтому оборачивается, но ничего не находит позади себя. Потом заглядывает в зеркало, силясь узреть именно там таинственный источник беспокойства, но там лишь Владик Самарин, а вернее — Нирамас Кидалв. "Кадавр", — часто шутит про фамилию своего двойника сам Владик.
Кабинет его находится на третьем этаже. Отсюда сквозь огромные панорамные окна открывается вид сразу на множество прекрасных, вдохновляющих пейзажей — густой сумрачный лес, узкую полоску реки, глубоко прорезавшую широкие поля, засеянные по весне пшеницей, что только-только пробивается из земли. А ещё вдалеке виднеется деревенька и маленькое кладбище. Вот такая вот глухая среднерусская пастораль, которая так нравится Владику. Он пускал сюда полюбоваться видами нескольких своих любимых журналистов, пишущих о его книгах. Все они как один были уверены, что лучшего места, чтобы писать такие прекрасные книги, какие пишет Самарин, не найти.
Они не знали, что для успеха ему нужен не этот прекрасный вид, а тёмный узкий коридорчик, что открывается за дверью зеркала. С третьего этажа этот коридорчик петляет и путает лабиринтами ответвлений, приводя знающего человека в самые недра дома — в мрачный подвал.
Обыватель, конечно же, решит, что коридоры и ступеньки, обвивающие чуть ли не все комнаты дома, — это приют одинокого извращенца, что подглядывает за своими постояльцами и гостями. Кто-то наверняка уверил бы себя, что писатель Влад Самарин приглашает в дом фанатов и фанаток, чтобы по ночам через скрытую дверь входить в их комнаты и придаваться бесхитростным удовольствиям.
В реальности лабиринт был нужен лишь, чтобы запутать тех, кто случайно окажется в нём. Пусть думают, что хотят, лишь бы не узнали настоящей тайны писателя Самарина.
Преодолев все этажи, находя новые и новые тайные двери, Владик спускается в подвал. Угрюмый тёмный коридор освещается единственной лампой накаливания, что всё время перегорает от сырости, царящей здесь.
Поочерёдно он заглядывает в каждую из дверей. Разумеется, он знает, кто именно из существ, спрятан по ту сторону, но ему просто необходимо проверить, что те ещё живы... А ещё, чтобы понять, не созрел ли плод.
За первой дверью висит вниз головою девушка. Её живот вздулся. Очевидно, что она беременна и совсем скоро созреет. Владик уже видит ауру плода. Только вот правда в том (мало, кто способен об этом догадаться, и вот поэтому сюда нельзя пускать посторонних), что это не беременность ребёнком, а просто очень разросшаяся печень. Как у тех французских уточек.
Девушка пытается повернуться, чтобы взглянуть в глаза своему мучителю, но Владик успевает закрыть глазок.
Он вспоминает, как поймал её. Сперва увидал её в инстаграме своего фитнес центра. Подписался на её аккаунт. Изучал её и её жизнь, повадки. Потом безотчетно всё время искал её среди посетителей. И вот однажды нашёл. Тогда стал следить за ней уже в жизни. Узнал ещё больше. И теперь ему не составило труда её поймать. Он поместил её вместо другого существа, что долгие годы страдало в этой каморке, не давая плода.
Владик идёт по коридору дальше, подглядывая за каждым «постояльцем». Вот женщина постарше, очень крепко привязана к стене. Шею обвивает верёвка. Владик очень надеется, что плод её мучений созреет в голове. Та уже вздулась, полная застойной крови, что поднимается по артерии к мозгу, но почти не находит путей вернуться к сердцу. Глаза женщины заплыли и ничего не видят.
Дальше — мужчина. У него зашит рот. Сшиты руки и ноги. Каждый раз Владик заходит к нему, чтобы сшить ещё что-нибудь. Пока не будет готово...
А вот молодой парень связанный в очень некомфортной позе. В стеклянном кубе с очень маленькой дырочкой для дыхания. Самарин видел, что очень-очень скоро юноша подарит ему историю.
Дальше шли ещё другие существа. Одно вообще не особо походила на реального человека. Но в этом и была её особенность. Как только дойдёт до человеческой формы...
В другой сидела собака. В третьей — пара. Мужчина и женщина. В четвёртой, пятой, шестой и так далее — ещё существа.
Все они ещё не были готовы. Слишком свежие. Слишком обычные. Все, кроме мальчика, сидящего в первой камере, самой дальней, самой старой. У того были следы сахарного диабета. Уже не было ноги по колено и руки по самое плечо.
К нему-то и шёл Владик. Этот мальчик был главным рабом писателя Самарина. Мальчик нашептывал ему самые главные свои истории, чаще и дольше всех остальных заключённых. Обменивая свою плоть на плоть напечатанного слова. На возможность Владика Самарина обрести бессмертие.
Мальчик ничем не был обвязан и перевязан, ничем не был стеснён. Он был просто очень худым — выглядел скелетиком, затянутым в сухую кожу. Думаю, правильное сравнение вам уже пришло в голову — либо с узниками Освенцима, либо с голодными детьми Африки. Говорят, что в зависимости от того, какой образ пришёл вам в голову раньше, можно узнать, расист ли вы.
Как же больно было Владику смотреть на эти ручки и ножки. Он слишком хорошо помнил мальчика, которым тот был раньше. Здоровый, крепкий, полный сил. А какая фантазия! Безумный Дон Кихот позавидовал бы выдумкам этого мальчика и пошёл к нему в оруженосцы. Миры, которые снились этому мальчику, всегда были более реалистичными, чем кружка чая или листочки бумаги в ваших руках. Чешую выдуманных им драконов можно было потрогать на ощупь.
Владик вспоминает, как начиналась их совместная работа. Мальчик сворачивал ножки по-турецки, садился рядом и рассказывал писателю Самарину свои истории. А Владик их просто записывал.
— Привет! — сказал Владик. — Ты готов к новой книге? Похоже, она станет твоей последней. Книга освободит тебя.
— Да, — шепнул мальчик. — Я готов. Я давно мечтаю уйти из подвала.
Писатель Самарин ждал этих исполненных надеждой слов. Он достал из заднего кармана большую свёрнутую трубочку от капельницы, развернул её. На одном конце показалась тонкая игла. На другом — перьевая ручка.
Владик подошел к мальчику и воткнул тому иглу в мягкое место на темечке — в то место, где у грудничков есть родничок. И у этого мальчика он тоже появился.
— Ещё у меня здесь целая горсть грязи, которую мне написали о твоей прошлой книге. Я зачитаю... — сказал Владик и начал читать отзывы.
Видно, что мальчику не понравились слова, которые он услышал, они его ранят. Но мальчик ничего поделать не может. Владик продолжал мучить калеку, пока в трубке не появилась тёмно-красная, почти чёрная субстанция.
Тогда писатель Самарин перевернул листы с ядовитыми словами и на белой, пустой странице листа начал писать историю, которую ему диктовал мальчик.
Заворожённый Владик следил за теми образами и жизнями, которые появлялись под движениями его пера. Он продолжал писать под диктовку весь вечер и всю ночь, пока, обессиленный, мальчик не замер в беспамятстве.
«Ничего-ничего, — подумал писатель Самарин, — я приду завтра. И мы продолжим». И он пришёл. На следующий день. Через день. А потом опять. Каждый день они снова и снова проводили вместе.
В какой-то момент писатель Самарин понял, что истории не хватает женского начала. Поэтому привёл ещё одного своего литературного раба — а вернее — рабыню. Девушку, которую он когда-то любил. Она, с вечным затянутым до предела поясным ремнём на шее и связанными руками, пришла, чтобы нашёптывать свою часть истории. Тогда история под пером Владика наполнилась чувственной эротикой.
Когда нужно было наполнить историю весёлыми нотками, Владик сыпал в нос девушки запрещённые порошки. Та билась в неистовых конвульсиях на полу, как будто дождевого червя облили серной кислотой, и дико хохотала. Тогда книга писателя Самарина наполнялась грубым сарказмом, тонкой иронией и гомерическим смехом.
А потом наступалов время боли. И Владик приходил с топором и бинтами. Тогда мальчик лишился остатков конечностей. Зато книга была близка к завершению.
К сожалению, мальчик умер, не подарив кульминации. Писатель Самарин остался с недописанной книгой.
Он пришёл в бешенство. Ходил из каморки в каморку, надеясь разыскать финал истории в телах и жизнях своих заключённых. Он протыкал нарывы и зобы этих существ, надеясь написать остатки книги. Но те были не способны закончить историю мальчика.
Тогда у Самарина начался кризис. Он много спал, пил много алкоголя. Снова и снова перечитывл все похвалы.
«Ты хороший писатель, Самарин», — уверял он себя.
«Ты уже обрёл бессмертие».
Так почему же так невыносимо?
Тогда он спустился в подвал снова, чтобы вынести на свет труп мальчика. На руках он вынес на улицу невесомое тело, которое через несколько недель всё ещё оставалось нетленным. «Святое дитя», — уверял себя Самарин.
Владик выкопал неглубокую могилку в своём дворе. Здесь было уже не так-то много свободной земли. Глядя в даль на мрачные просторы полей, лесов и на виднеющееся вдали кладбище, писатель Самарин произнёс:
— Ты был прекрасным мальчиком. Прости, что так грубо распорядился твоей творческой сущностью. Я не знаю, как у других писателей удаётся оставаться светлыми, воздушными личностями. Как их книги дышат чистым воздухом? Мне жаль, что наша с тобой проза была всегда с запахом душевной мертвечины.
Через сорок дней на могилке мальчика выросли одуванчики. Когда писатель Самарин увидел через свои панорамные окна жёлтый прямоугольник во дворе, он всё понял. Это последнее «прощай» от его мальчика.
Владик спустился во двор. И поочередно воткнул иглу в каждый из сотни одуванчиков, чтобы дописать книгу.
Финал получился воздушным. Критикам он будет до боли в сердце и селезёнках напоминать щемящую ностальгическую тоску книги Рея Бредбери, о которой вы уже несомненно догадались. Критики будут рады. Фанаты — счастливы.
Тысячи новых отзывов. Весь негатив на этот раз отправится в камин на растопку. Все тёплые слова будут копиться небоскрёбами в спальне Мастера.
А через несколько месяцев, он сядет перед зеркалом, пристально глядя на своего двойника. До чего же он похож на его мальчика! Он схватит своё отражение и воткнёт ему в темечко иглу. Кадавр в зеркале улыбнётся и начнёт диктовать:
«Он обманщик. Но никто никогда об этом не узнает...»