Самое первое, из глубины, из тьмы, нарезанной на жёлтые оконные прямоугольники: папа лепит Деда Мороза. Наворачивает и прихлопывает снеговой лопатой объёмистые дедморозовы бока, огромной рукавицей - "шубницей" набирает снегу и лепит снежок за снежком, выкладывая длинную кудрявую бороду. Вместо носа ладит шишку. Дед огромный, в три моих роста, и, задрав голову, я отчего-то чётче всего вижу эти объёмные, поблёскивающие в жёлтом свете, снеговые завитки бороды.
Мне пять, я мастерю длинную цепь из цветной бумаги. Главное - нарезать бумагу поровней, а дальше ритуал повторяющихся размеренных движений: продеть полоску в кольцо, да обязательно вверх изнанкой, на кончик капнуть силикатного клею из тюбика, сжать и держать изо всех сил, пока не схватится. Кольцо за кольцом, минута за минутой, зримое время труда, многометровая цепь волнами обходит комнату под потолком.
Мне десять, я слушаю пластинки, целая пластинка новогодних песен, и наряжаю ёлку, огромную, под потолок, сначала надо распутать дождик. А папа сидит за столом и, архетипично склонившись над спутанным мотком проводов, паяет гирлянду, спокойно и сладко пахнет канифолью, а по радио поют про ягоду-малину для швейного цеха номер пять.
Мне пятнадцать, я иду из клуба, ночь, небо назкое и звёздное, идёт снег, и свет фонаря на перекрёстке - как снежная лейка с огромным золотым раструбом, То-то вырастет снежных цветов к утру...
Мне двадцать, и мой будущий муж, деверь и свекровь нагрянули знакомиться, мама не ждала, хоть я и предупредила, кто же поедет в деревню в новогоднюю-то ночь. Побежала встречать поздний автобус - никого. Иду, чуть не плачу, в дом, а там - хохот и шум и кутерьма и мама растерянная стоит с пельменями в охапке - приехали! Гурьбой, переодетые, с песнями, ох и ночка была.
Мне двадцать пять, тихо, огромная луна, сегодня в клуб не пойду - идём с папой по светлой дороге тихонько, еле толкаем коляску по колее. Под голубым капюшоном с мишками спит в теплом розовом мешочке под двумя одеялами и бабушкиной шалью маленькая Аня.
Мне тридцать, с работы поздно, поехали ночью, при повороте страшно скрежещут какие-то шрусы, и мы с Аней на каждом повороте припоминаем все нам известные волшебные словечки, муж ведёт машину осторожно, поворачивает плавно-плавно, и вот ура, доехали, заворачиваем к бабушке во двор, а-ах! Сломался-таки! Ночь, без трёх часов новый год, и мы мчимся лепить пельмени, пока муж с папой вталкивают машину поглубже во двор. Чудом доехали!
Мне тридцать пять, и новый год теперь по расписанию, бабушка-мороз в шубе и огромных пластиковых очках с трудом втаскивает мешок с подарками, концерт из десяти номеров по расписанию, дедушка замочил шашлык, пахнет берёзовым дымком уютная банька.
Мне сорок, мы идём гуськом на снегоступах, спускаясь друг за другом по узкой тропинке к берегу заснеженной Немды. Ставим огромную зимнюю палатку, растапливаем печурку, режем салаты, клеим в палатке гирлянды на скотч. Ночью они отвалятся и заиндевеют, но это потом, а сейчас глинтвейн, и бенгальские огни, и хохот эхом отдаётся в лесу, и Аня рисует на листочке сюжет про зайцев в телевизоре, а серьёзная нахохленная маленькая Настя подбрасывает топливные гранулы в маленькую печурку, на которой пыхтит котелок.
Продолжение, видимо, следует.