( ремейк.)
Ко двору московского мещанина, мелкого торговца скобяным товаром, Никифора Волкова, прибилась собака.
Собачонка была около аршина ростом, черно – белого окраса. И хотя вид у собаки был затрапезный, шерсть грязная, в репейниках и колючках, все же сразу было понятно – собака благородных кровей. Очевидно, отошла от хозяина и заплутала в круговерти Московских улиц.
Длинные обвислые уши, лохматый хвост – охотничья собака на пернатую дичь.
Никифор охотой не баловался, собака сторожевая у него была, держать во дворе двух собак ни к чему. Он уж было собрался выпроводить непрошенную гостью за ворота, но умные глаза собаки так просяще смотрели ему в лицо, что язык не повернулся и рука не поднялась ее прогнать.
Да к тому же собака была на сносях, не сегодня – завтра ощениться.
Вспомнив поверье – приблуда к прибыли, Никифор решил не рисковать удачей, такой необходимой в торговом деле - оставил собачонку.
Поманив ее за собой, вошел в конюшню, бросил в дальний угол охапку соломы, приказал – Место!
Признательно вильнув хвостом, собака улеглась на подстилку, устало положила голову на вытянутые передние лапы и прикрыла глаза.
Никифор вышел во двор, нашел у забора, в куче ненужного хлама щербатую глиняную миску, вылил в нее из казана остатки вчерашней ухи, прихватил щучью голову и отнес в конюшню.
Собака давно сытно не ела, но на еду не набросилась, а осторожно и аккуратно стала лакать уху.
Ишь - ты, господская натура, пробормотал Никифор и ушел.
Через три дня собакаразродилась четырьмя щенками. Три песика, бело – коричневого окраса, были крепкими, лобастыми, а четвертый щенок –сучка, окрасом пошедшая в мать, с трудом добиралась до материнской груди, более сильные братья ее отталкивали, она жалобно скулила, ожидая, когда они насытятся.
Не жилец! - решил Никифор, но делать ничего не стал. Ушел.
Через неделю, ремонтер драгунского полка, расквартированного неподалеку, сторговал трех щенков, по целковому за голову, с уговором, забрать их через время. Пусть окрепнут на материнском молоке.
- Ну, вот и прибыль пошла - удовлетворенно подумал Никифор.
От четвертого щенка нужно было избавляться - зря только молоко матери сосет. Выбрав момент, когда сучка была во дворе, Никифор прихватил доходягу и, выйдя через боковую дверь конюшни, садами пошел к реке.
Дойдя до реки, нашел участок берега без зарослей ивняка, размахнувшись, швырнул несчастную собачонку.Щенок, пролетев аршин пять, шлепнулся в воду и скрылся в нее с головой. Никифор немного подождал.
Не вынырнет ли? Повернулся, ушел.
А щенок, все - таки, показался над водой. Фыркая и скуля, он отчаянно молотил передними лапами по воде. Добраться до берега ему было не под силу, да и вряд ли он видел берег, просто инстинкт самосохранения заставлял его бить лапами, в надежде нащупать более твердую опору. Через короткое время силы щенка должны были иссякнуть и он, несомненно утонул, но река в этом месте делала плавный поворот и собачонку течением прибило к берегу.
Берег, подмытый волнами, невысоким уступом нависал над водой. Выбраться самостоятельно на сушу щенок не мог, сделав несколько безуспешных попыток, он забился в прибрежную тину и тихонько скулил, теряя последние силы.
Из полуобморочного состояния щенка вывела чья - то сильная рука, подхватившая его. Щенка окунули в воду, смывая с него речную тину, и засунули под рубашку. Под рубашкой было сухо и тепло. Пахло сеном и лошадьми. Запахи были знакомы с рождения.
Может это Мама? Но запах тела был другим.
Хотя это была не мама, щенку стало спокойно, он согрелся, перестал дрожать и провалился в сон.
Пришел в себя щенок на соломенном тюфяке, укутанным в шерстяной армяк.
Перед ним стояла миска с молоком. После купания в реке, любая жидкость вызывала у щенка страх. Он попятился, пытаясь отодвинуться, но чья – то сильная рука осторожно наклонила его голову к миске. Ткнувшись мордочкой в молоко щенок, захлебываясь, жадно стал пить.
Насытившись, уронил голову на лапы и опять уснул. Сон для утопленника был живительным лекарством.
Через неделю, благодаря заботам своего спасителя, щенок уже свободно передвигался по деревянному полу, а еще через неделю, выходил во двор вместе с хозяином каморки и, прижавшись к его ноге, изучал жизнь двора.
Хозяином собаки, волею судеб, стал крепостной дворник, из пахотных крестьян, не так давно привезенный из деревни в барский дом.
Дворник был глухим от рождения, а глухие, не слыша собственного голоса, не умеют говорить. Не потому, что у них проблемы с голосовыми связками, просто ничего не слыша, они не могут сформировать звук. С годами голосовые связки грубеют без ежедневных нагрузок и немым трудно произносить даже простые звуки. С людьми дворник общался жестами, а вот с собакой иногда необходим был голос. Собираясь ехать на водовозке к реке, а делал он это дважды в день, дворник искал забившуюся от жары, куда - либо в тень собаку и, пытаясь позвать ее, произносил звук, самый простой из тех, что были ему под силу. Звук, казалось, рождался не в горле немого, а во рту, между языком и нёбом. Не открывая рта, дворник произносил – М-м-м, затем открывал рот и выдыхал звук, похожий на букву А. Вместе это звучало – Ма. Собаке достаточно было услышать любой звук голоса своего хозяина, и она тот же час неслась к нему во всю прыть. Разыскивать щенка приходилось крайне редко, ибо они были неразлучны. Тем не менее, дворовые люди, однажды услышав, как дворник зовет собаку, прозвали ее Маня.
Маню все полюбили. Она никогда не лаяла попусту. Во первых, в силу своей породы, охотясь на пернатую дичь, эти собаки не лают. Обнаружив в траве притаившегося бекаса или рябчика они, замерев на полушаге, дают знать охотнику – сейчас взлетит птица. А во вторых, характер Мани был добрый от рождения. Всякий дворовой, проходя мимо, непременно хотел погладить ее и сказать несколько добрых слов. Дворник настороженно смотрел на очередного доброжелателя, как бы опасаясь, что они могут забрать себе часть любви собаки, предназначенной ему.
Дети барской челяди, играли с Маней, носясь наперегонки по усадьбе. Дворник с улыбкой смотрел на детские забавы, однако готовый тот же час наказать любого, надумавшего обидеть его сокровище.
Однажды, мучающийся бездельем форейтор Антипка, решил завязать длинные уши Мани бантом на голове. Собака крутила головой, пытаясь вырваться, но переросток – форейтор, зажав ее коленями, пытался связать уши. Вдруг, какая то сила оторвала Антипку от земли, и его лицо оказалось на уровне глаз дворника. Глухонемой был в гневе. Пристально посмотрев в глаза озорника, едва сдерживаясь, погрозил пальцем. Этого случая было достаточно, что бы никто впредь, не пытался обидеть Маню.
Имени своего спасителя Маня не знала. Все обитатели барского дома звали его по разному, в глаза– одним именем, за спиной, кто - Глухарем, кто – Верстой коломенской, кто – Дубиной стоеросовой. Мане не важно было, как ее спасителя зовут другие. Это был самый дорогой на свете человек. Он жил для нее, а она жила для него и каждый из них не представлял жизни друг без друга.
Девочка Настена, с которой Маня часто играла, называла конюха Осипа папой. Мане очень нравились это имя. Его так легко было произносить. Оно было мягкое и теплое – Па-па. Девочка вкладывала столько любви в это имя, что Маня тоже решила называть своего благодетеля этим именем.
Так прошел год.
Однажды летним днем барыня, в силу своего пожилого возраста, очень редко выходившая из дома, встав утром с той ноги и придя в бодрое и веселое состояние духа, решила пройтись по усадьбе проверить, все ли содержится в надлежащем порядке. Наградить дворовых за прилежность и при необходимости, наказать нерадивых.
Сопровождать барыню высыпала вся челядь, Прежде всего – дворецкий Гавриил, лакей Степан, кастелянша, горничные и приживалки.
Во дворе редко в одночасье собиралось столько народу. Маня, крутившаяся неподалеку, с интересом наблюдала людскую толчею.
Барыня, привыкшая к полумраку своих покоев, подслеповато щурилась, привыкая к солнечному свету. Освоившись, барыня увидела собаку.
Какая прелесть!
Отец барыни, в молодости увлекался охотой, и у него была собака этой породы. Воспоминания счастливого детства нахлынули на пожилую женщину.
Приведите ее ко мне! - приказала барыня.
Лакей Степан, изловчившись, схватил засмотревшуюся на толпу Маню и принес к хозяйке.
Как ее зовут? – доброжелательно спросила барыня.
Маня - пояснил дворецкий.
Маня! Какое нежное имя - восхитилась барыня. Она протянула руку, собираясь погладить собаку, но испуганная и растерявшаяся от обилия людей, смотревших на нее, Маня закричала –Папа!
Со стороны это выглядело, как лай собаки, но Маня ни на кого не собиралась лаять. Так же как и все дети, в случае опасности зовущие маму, даже если ее нет рядом, так и Маня закричала – Папа!
Барыня испугано отдернула руку. Хорошее настроение улетучилось.
Привыкшая к безропотному повиновению, барыня разгневалась.
Что бы я эту собаку больше в своем дворе не видела!
Повернулась и ушла в дом. За ней протянулись горничные и приживалки.
Во дворе остались лакей Степан и дворецкий Гавриил.
Что делать, Гаврила Андреич? Спросил Степан, не выпуская из рук собаку.
Надо вывезти ее подольше,что бы она не смогла вернуться.
Да как же - испугался Степан, глухой убьет меня!
Вот тебе пятиалтынный, возьми извозчика, и пока дворника нет, увези ее.
Степан, испугано озираясь, выскочил за ворота.
Подай! - увидев дремавшего на козлах в тени вяза извозчика, заорал Степан.
Кучер, вскинувшись от резкого окрика, взмахнул кнутом. Застоявшийся жеребец, испуганно присел на задние ноги и рванул с места в карьер.
Степан запрыгнул в пролетку.
Аллюр – три креста! Гони!
Пролетка понеслась по узким улочкам Замоскворечья. Бабы -молочницы, крестясь, жались к заборам, мужики плевались в след.
Отъехав на некоторое расстояние, Степан похлопал кучера по плечу –Осади!
Опасность встречи с дворником миновала.
Уже спокойным шагом приехали к торговым рядам. Степан расплатившись, нырнул в толпу. Похоже, он был здесь своим человеком, многие с ним здоровались, пожимали руку.
Все это время, Степан крепко прижимал к себе собаку. Маня пыталась запомнить дорогу, по которой ее везли, но первую половину пути дома и улицы так быстро сменяли друг друга, что в её памяти не осталось ничего, кроме спины извозчика.
Степан подошел к человеку с бородкой, в высоких яловых сапогах.
Иван Сергеевич, собачкой охотничьей не интересуетесь?
Они быстро сторговались, Степан получил полтинник, привязал Мане на шею веревку, поданную покупателем, и растворился в толпе.
Маня почувствовала себя совсем одиноко. Если в присутствии Степана она еще надеялась на возврат в свой двор, то теперь уж точно, домой вернуть ее некому.
Человек с бородкой потянул собаку за собой, Маня упиралась, не желая куда либо идти.
Человек присел перед ней на корточки:
Эк, незадача, забыл спросить твое имя! Ты не бойся, тебе будет у меня хорошо. Через недельку, сразу после медового спаса, пойдем с тобой на охоту. Давно на охоте не была? Соскучилась, поди? Сейчас в полях, страсть, как хорошо! Мы с тобой подружимся. Я не буду тебя обижать. Пойдем.
Слыша доброжелательные нотки в голосе незнакомца, Маня сочла неудобным боле упираться, да покупатель и не сделал ей ничего плохого. Встала на ноги и понуро поплелась вслед за человеком по имени Иван Сергеевич. Шли довольно долго, но наконец, вошли во двор с красиво срубленным деревянным домом.
Покупатель привязал Маню к колесу телеги. Принес деревянное корытце, налил воды, бросил к ногам Мани кость.
Отдыхай, приходи в себя. Ушел.
Солнце клонилось к закату, близился вечер. Маня не прикоснулась ни к воде, ни к еде. Осмотрела двор, вернее ограду двора. Забор был высоким. Дубовые столбы соединенные толстыми брусками, плотно, без щелей, обшиты тесом. Ни проскочить, ни перепрыгнуть. Собака легла под днищем телеги и погрузилась в воспоминания.
До сегодняшнего дня, Маня не знала, как она живет. Просто жила рядом с Папой. Зачастую один прожитый день, как две капли воды, походил на другой. Но, оказывается, эта ежедневная будничность и есть счастье.
Рядом был самый дорогой на свете человек, всегда готовый позаботиться, прийти на помощь. Мане не надо было думать о еде, о ночлеге. Был Папа. Он решал все эти вопросы. Ее обязанность – быть рядом. Просто быть рядом. И вот, она подвела своего благодетеля. Оказалась неизвестно где и когда они увидятся, да и увидятся ли вообще, никто не знает.
Незаметно стемнело. Понимая, что за ней никто не наблюдает, Маня стала грызть веревку. Веревка была плотной и толстой – приспособлена из лошадиных пут, но острые молодые зубы собаки, одну за другой перегрызали пеньковые нити.
Прошло не менее часа усердной работы, прежде чем веревка, наконец, упала к ногам собаки.
Выскочив из- под телеги, Маня кинулась на задний двор и через огороды понеслась на свободу. Огород закончился ветхим плетнем. Без труда найдя в нем дыру, собака вырвалась из плена.
В какую сторону бежать, Маня не знала, но сейчас это было и неважно. Главное, подальше от этого двора.
Побежав прямо, вскоре уперлась в берег реки. Едва заметная в темноте тропка, поворачивала влево и шла вдоль реки, вверх по течению.
Маня, не останавливаясь и не раздумывая, понеслась по тропинке.
Пробежав около получаса, ничего не евшая весь день, уставшая от переживаний, Маня перешла на шаг, выискивая взглядом куст, под который можно было бы прилечь и, дождавшись утра, принять решение – что делать дальше.
Вдруг, ее острое охотничье обоняние, уловила знакомый запах водовозки. Присмотревшись к едва видным в темноте очертаниям берега, Маня узнала знакомый спуск к воде. Сюда они с Папой ежедневно приезжали за водой.
Маня завизжала от радости. Она вернулась!
Понеслась, по знакомой дороге и вскоре, нырнув в знакомую щель забора, оказалась дома. Быстро пересекла двор, в три прыжка преодолела лестницу, ведущую к их каморке. Комната была пуста. Маня знала, если хозяина нет на кровати, значит он на сеновале.
Выскочила во двор и по приставной лестнице, по которой обычно Папа помогал ей взбираться, взлетела на сеновал.
Дворник лежал на животе, уткнувшись лицом в сено. Маня осторожно легла рядом и положила голову на его локоть. Почувствовав у себя на руке голову собаки, глухой, бывший в болезненной полудреме, не мог сразу сообразить сон это или явь. Он рывком встал на колени, увидев собаку, сгреб ее в охапку и толи крик радости, толи стон истосковавшейся души, вырвался из его груди.
Своими сильными, привыкшими к тяжелой работе руками, он прижимал к себе, самое дорогое на свете существо. Маня лизала знакомые с детства руки, повизгивая от счастья.
Дворник понимал, Маня пропала не сама по себе, очевидно, ее увезли по приказу барыни. Будучи таким же бесправным существом, как и его любимица, изменить положение дел он не мог.
Дворник принял решение – днем прятать собаку в своей каморке, а по ночам выгуливать ее во дворе. Как долго это могло продолжаться, он не знал, да так далеко он и не заглядывал. Главное, его сокровище рядом, а дальше – как бог даст.
Наивный глухой человек не знал, что собака наверняка выдаст себя лаем или даже топотом ног по деревянному полу их каморы.
К вечеру уже весь двор знал – Маня вернулась.
Тут же доложили Гавриле Андреевичу. Ослушаться приказа барыни дворецкий не мог и не хотел. Он знал, разгневавшись, барыня без колебаний отправит его в деревню. Хорошо еще если старостой, а то заставит махать косой, да ходить за плугом.
Утром, прихватив с собой конюха Осипа и лакея Степана, дворецкий направился к каморе дворника. Дверь была заперта, но всем было ясно – немой дома, там за дверью. Долго стучали в дверь. Никто не открывал.
Да пошто стучим, Гаврила Андреич, сказал конюх. Он же глухой, как пень.
Знает он, что мы здесь, сказал Степан. Собака, слышь, волнуется.
Действительно, за дверью слышно было сдавленное повизгивание собаки.
Неожиданно дверь распахнулась, в проеме стоял дворник, своим богатырским телом, заполнив весь проем.
Все застыли от неожиданности.
Ты, это… не шали! – опешив, сказал дворецкий. Собаку надо убрать! Меня барыня со свету сживет, ежели сегодня же ты ее не уведешь со двора.
Гаврила Андреич, да он же не слышит!
Дворецкий ткнул пальцем в собаку, затем покрутил рукой вокруг своей шеи, пытаясь донести до глухого, что с ним сделает барыня, если собака останется во дворе.
Немой побледнел и расширившимися от ужаса глазами, смотрел на дворецкого.
Повисла томительная пауза.
Дворник протянул руку в сторону собаки, затем показал на свою шею, уточняя, точно ли собаку нужно удушить.
Да, да со свету сживет меня барыня. Собаку убери со двора сегодня же!
Лицо глухого покрылось капельками пота. Все молчали.
Маня стояла у ног своего Папы, доброжелательно поглядывая на знакомых людей.
Наконец дворник утвердительно кивнул головой, очевидно приняв тяжелое для себя решение, не закрывая двери, повернулся и, сделав два шага, упал на свое богатырское ложе, лицом вниз.
Все стояли молча, не зная, что делать.
Пойдемте, Гаврила Андреич, произнес конюх. Этот, ежели пообещал –сделает.
Часа через два, глухой вышел из флигеля, одетый в новую плисовую рубашку. На поводке, сделанном из бельевой веревки, рядом с ним семенила Маня. Вышли со двора. Маня потянула в право, думая, что они собрались в город. Всегда при выходе в город, Папа одевал ей поводок, опасаясь потерять ее в людской толчее, но пошли они в другую сторону, к реке. Дорога была знакомой, каждый день они ездили по. Маня шла рядом, чутко улавливая своим охотничьим носом запахи прибрежных кустов.
Не угрожает ли Папе, какая либо опасность?
Дойдя до реки, по узкой песчаной полоске берега, пошли вдоль по течению. Вскоре наткнулись на лодку – плоскодонку, лежащую вверх дном. Папа спустил ее на воду, приладил весла. Привязал к поводку камень, подобранный на берегу. Маня уселась на скамейке и Папа сильными гребками, погнал лодку вверх по течению. Он греб с таким остервенением, как будто хотел забыться в работе. Вскоре город остался позади. Березовые рощи сменялись сенокосными лугами. Небольшая деревушка, стоящая на пригорке, осталась позади. Деревенское стадо паслось на заливных лугах. Мальчик лет семи, очевидно пастушок, сидел на берегу, перебросив через плечо длинный пастуший кнут, и играл на свирели, вырезанной из ветки ракиты.
Грустные звуки незамысловатой мелодии неслись над рекой. Покой и светлая благодать наполняли душу всякого слышавшего свирель.
Через некоторое время немой бросил весла. Лодка по течению медленно поплыла назад. Обхватив голову руками, он, покачиваясь, сидел погруженный в свои мысли, затем прижал к себе собаку и своей тяжелой рукой стал гладить ее шелковистую шерсть.
Папа так сильно прижимал к себе Маню, что их сердца стучали совсем рядом. Только большое сердце Папы звучало, как главный колокол колокольни, а сердце Мани звенело маленьким валдайским колокольчиком.
Из глаз Папы, тяжелая горько– соленная слеза упала на нос собаки.
Маня заволновалась, закрутила головой.
- Ты боишься, что меня опять увезут, и я к тебе не вернусь? Не бойся, я вернусь, даже если меня увезут на край света. Ты только жди меня. Хорошо? Маня лизала своим шершавым языком соленные щеки Папы, повизгивая от жалости к плачущему родному человеку.
Вдруг, Папа оторвал Маню от груди и бросил в воду.
Маня боялась воды с детства. Сама никогда в реке не купалась. Иногда Папа брал ее на руки и заносил в воду, для того чтобы отмыть от пыли ее шерсть.
Скрывшись под водой, Маня замерла от ужаса, воспоминания детства всплыли в ее памяти. Но это продолжалось мгновение. Заколотив лапами по воде, Маня постаралась всплыть. Груз камня тянул ее на дно, но она знала, как только ее голова покажется над поверхностью воды, сильная рука Папы подхватит ее, втащит в лодку и они опять будут сидеть вдвоем, прижавшись друг к другу, слушая биенье своих сердец.
С трудом вынырнув из воды, Маня завертела головой, разыскивая лодку. Вода, стекающая по шерсти лба, застила глаза, камень тянул вниз и все же, она увидела лодку. Лодка плыла вниз по течению, подгоняемая сильными гребками весел и была уже далеко.
Папа-а-а! Закричала Маня. Папа, я здесь!
Камень тянул под воду. Маня захлебываясь пошла ко дну, но она была уже большая и сильная. Если бы она сразу начала грести в сторону берега, то совсем через небольшое расстояние натолкнулась бы на песчаную косу, уходящую от берега почти до средины, обмелевшей за лето реки. Камень лег бы на дно и она, сумев отдышаться, выбралась бы на берег.
Но ее предали. Предал самый любимый и верный человек – ее Папа.
Жить было не для кого, а значит и незачем.
Вынырнув последний раз, вдохнула такого сладкого воздуха, увидела мальчика – пастушка бегущего по песчаной отмели в ее сторону и камнем пошла на дно.
Очнулась Маня на берегу, на самом урезе воды. Над ней склонился пастушок, его худенькое тело содрогалось от рыданий. Детские слабые пальчики пытались развязать намокшую веревку на шее собаки. Узел не поддавался, мальчик зубами старался его ослабить.
Первый раз, так близко столкнувшись с трагедией, чуть не утонув, вытаскивая собаку из воды, мальчик плакал, то ли от пережитого страха, то ли от счастья спасения, а может детская сиротская душа, незнающая материнской ласки и не смеющая плакать на людях, изливала из себя все обиды, походя нанесенные чужими,равнодушными людьми.
Не умирай – просил мальчик собаку. Я буду твоим самым верным другом. У меня нет ни папы, ни мамы. Нет сестер и братьев. Я один на всем белом свете. Мы будем теперь с тобой вместе. Не умирай, моя Русалочка!
Тело Мани начало содрогаться, выталкивая из себя речную воду.
Этот мальчик нуждался в ее заботе и опеке. Значит, нужно было жить.