Обнявши по-братски своего лепшего кореша, Санёчек не спеша побрел в сторону поезда «Белосветск — Москва». Куда он едет? Кто его там ждет? Зачем?
Старый плацкарт встречал своим ни с чем не сравнимым запахом, замешанным с ароматами хлорки и грязной тряпки, коей проводница недавно помыла полы.
— Компанию составишь? — с ходу заявил сосед, достав полторашку самогона, как только Кольцов обозначил свое место. — Чистая как слеза. Сам гнал!
— Санёчек! — протянул он руку.
Пред ним сидел суховатый седой мужик лет пятидесяти с усталостью от жизни в глазах.
— Генчик! — тот ответил на рукопожатие.
— В Москву?
— Ага-а-а-а! Чтоб ее! Построил Юрик Долгорукий, чтоб мы туда-сюда полжизни мотались. Э-э-э-эх! На вахту тоже?
— На ва-а-а-а-хту! — в его словах чувствовалась вся горечь человечества. — Первый раз!
— Вот это по-нашенски! Как это… ща-ща. Погоди! — Генчик засунул руку в сумку и выудил оттуда старый томик психологии. — В подъезде кто-то оставил на подоконнике. Тута у меня закладка была. Ща-ща. Ага, вот. Ты наливай. По полной. Скоро тронемся. Нашел. Мы выбираем не случайно друг друга… Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании. Поэл, че умные мужи говорят? — он громко захлопнул книжку и показал обложку Санёчку. — Зидму… Зигмунд Фрейд. Он плохого не скажет.
— Не слыхал за такого! Немец, шоль?
— Да не, немца кто ж читает? Мне сосед сказал, что он австриец.
— Ну, Австрия еще ладно. Мне тоже нравится. Люблю кенгуру.
— Ну че? За знакомство?
Пластмассовые стаканчики глухо чокнулись под аккомпанемент разжимающихся тормозов состава. Поезд тронулся. И понеслись за окнами леса, поля, речки. Жизнь расцветала в природе и уже во всю готовилась ворваться в лето. Санёчек со своим попутчиком под громкие речи злоупотребляли горячительное, чем вызывали негодование бабки с боковушки и изредка проходящей проводницы, грозящейся вызвать ментов. Последние все же лениво курсировали по поезду, потому стоило быть зорким, чтоб убрать следы социального преступления. А так ужин и ужин! Жареная курица. Вареная картошка. Яйца. Огурцы с помидорами. Традиционные ароматы плацкарты. Спасибо Генчику.
Он, судя по всему, в прошлой жизни был разведчиком, ибо за пару часов дорожной беседы вытянул из своего собеседника все исторические аспекты его жизни и вопросы, тревожащие душу. Кольцов сам не ожидал, как выложит ему все на духу. Чертова сыворотка правды!
— Фильм недавно смотрел, не очень старый, «Шоу Трумана» называется, видал?
— Не-е-е-е! — пожал плечами хмельной Санёчек.
— Там мужичок с дурковатостью жил в театре.
— В смысле? Прям в театре? Где сцена?
— Да не, там обычный город, только постанова все. Одни декорации, а все люди — актеры. Он с рождения там жил. Думал, что так и должно быть все. Мюзиклы смотрел?
— Мельком. Не люблю такое.
— Ну вот там, как в мюзикле, все улыбаются, добренькие, только не поют.
— Тогда какой ж это мюзикл?
— Да не мюзикл! Шоу это у них такое, ты понимаешь? Везде скрытые камеры. У него даже жена подставная была и родители.
— И зачем так жить? Че ж он не догадался, что его разводят?
— Там все на высшем уровне. Рейтинги. Деньги. Шоу должно продолжаться. Вот и застрял он там. Как половина нашего Белска.
— А-а-а-а-а, вон чего! — заржал Кольцов. — У нас только никто не улыбается.
— Люди другие, а смысл тот же. Живут они по горизонтали, понял?
— Че-е-е?
— Жизнь человека должна развиваться по спирали вверх.
— И-и-и?
— А в Белосветске у людей замкнутый круг. Горизонтальный.
— Генчик, ты кто вообще такой? — улыбнулся Санёчек.
— Тише можно? Я тут спать пытаюсь! — буркнула бабка с боковушки.
— Бабуля, на том свете выспишься! Времени будет вагон! И маленькая тележка.
— Хамло! Сталина на вас нет. Совсем распоясались.
— Чувствуешь-чувствуешь? — Генчик поманил рукой себе в нос.
— Курица испортилась, шоль?
— Да какая курица? Иллюзия мрачной реальности стала для них единственным миром.
— Че-то я запутался, для кого это для них? Наливай давай.
— Для них, для Труманов. Не сечешь? Ну для тех, кто пятой точкой к стулу прикипел в Белске и уехать боится. Живет в своем свинарнике и хрюкает, как им там хорошо, а пузыри в грязи надуваются и хлоп! — Генчик хлопнул в ладоши.
Бабка недовольно вздохнула и со скрипом отвернулась к стенке. Санёчек мельком бросил на нее взгляд и продолжил: «Понятно, что ничего не понятно! Ну, будем!»
Мужики незвонко ударили пластмассовыми стаканами и выпили.
— Александр, понимаешь, выйти за рамки может не каждый. Они просто смирились. В родном болоте тепло, влажно и уютно. Вот они квакают. Ква-ква. Белосветск — столица мира. Где родился, там и пригодился. Чувствуешь-чувствуешь? Но если ты смог сбежать и вышел в реальность… Из «Шоу Трумана» пути назад нет. Город не принимает обратно. Зрители не поймут, — Генчик перешел на карикатурный скрипучий шепот. — Не вышло? Не получилось? Да куда ты ле-е-е-е-ез? Сиди-и-и-и уж! Покоритель! Что вернулся? Не потяну-у-у-ул? Москва-а-а-а! Москва-а-а-а! Чего приперся? — он снова вернулся к привычному голосу. — Не нужен никому тут, не нужен и там. Успешным может стать любой, но гением — лишь безумец. Жизнь надо писать, как художник, — Генчик стал расписывать воздух надуманной кистью. — Только публика кто? Кто? Э-э-э-эх! Станция, шоль? Пошли покурим.
Пошатываясь, мужики отправились на выход.
— Остановка пять минут, — дежурно сообщила проводница.
— Да мы успе-е-е-е-ем! — уверенно ответил Санёчек. — Курить жуть как хотца.
Полустанок. Ветхий деревянный вокзал. Перрон с облезлыми досками и прогнившими дырами. Редкие люди, спешащие на поезд. За линией расстилался угасающий частный сектор, в котором через один, а то и через два тускло горели фонари.
— Чем тебе это не Белск?
— Ну, у нас поприличнее. Не сильно, но поприличнее.
— Во-о-о-от! А уехать желающих много? Смотри, — Генчик начал пальцем считать людей с большими сумками, — раз, два, три и в последнем вагоне четыре.
— Вот это у тебя зрение! — засмеялся Кольцов.
— Черники в свое время пережрал, — буднично сообщил философ и вернулся в своей проповеди. — Сидят тут в грязи и хрюкают. Сами ничего делать не хотят и другим не дают. Так и живем. Не страна, а «Шоу Трумана».
— А актеры-то кто? Декорации? Никому ж не интересно такое шоу.
— Вот тебе декорации, а все жители — актеры, они же зрители. Мы с тобой зрители? Зрители! Посмотрим сейчас и дальше поедем. А сколько тут поездов каждый день тормозит?
— Вот ты лекарь, конечно! — рассмеялся Кольцов.
— Бесконечный путь познания! — будто не обращая внимания, продолжил тот. — Думаю, это все масоны виноваты!
— Тут остаетесь? Или что? — с надрывом сообщила проводница об отправке поезда.
— Да-да, идем!
— Масоны — это у которых глаз в треугольнике?
Беседа продолжилась в вагоне, а затем и на местах согласно купленным билетам.
— И на долларе, Александр, на долларе. Один процент из одного процента населения планеты. А все почему? Миром этим управляют бабки. Бабки и ничего кроме бабок. Все из-за них. Все-е-е-е! Абсолютно все! И эти вон! — он указал на оставшееся позади городишко. — Им тоже бабки нужны, только они делать ничего не хотят. Мечтают. Кто о чем! Кому-то крышу новую подавай, кому-то мотоцикл, «Иж» новый или «Яву», кто-то вольною царицей стать желает или вообще владычицей морскою. А на мечтах далеко не уедешь, друг мой. Помнишь, чем сказка о золотой рыбке закончилась?
Санёчек молчаливо кивнул и опрокинул крайнюю порцию самогона. Пустая бутылка ушла под стол.
— Ты-то меня понимаешь, Александр. Если б не понимал, тут не сидел бы. Ладно, я посплю, а то че-то упился с тобой.
— Давай!
Кольцову не спалось, он достал плеер и врубил музыку. Витя Цой запел о восьмикласснице.
Генчик сквозь сон пробормотал: «Цой жив!» — а затем вырубился. Одинаковые пейзажи, мелькающие за окном, и градусы тела навеяли сон. Санёчек лег на полку, подложив сумку под голову. Попытался уснуть. Бабка с боковушки храпела, как трактор. Да и жестковато. А за белье-то он и не платил. Так же дороже. Да и чего? Не бояре чай — на простынях спать. Он достал с верхней полки матрас. Так-то лучше. Поглубже в уши запихал наушники, врубил музыку, но дизель, гудящий по соседству, было слышно даже сквозь задорные гитарные мотивы «Не любви». Сел за стол, пошарил по стаканам, обнаружил, что у Генчика полстакана топлива. «Не допивал, старый пройдоха!» — подумал Санёчек и залил в себя остатки былой роскоши. Недурно. Снотворное оказалось что надо. Через десять минут он уже сопел как младенец, пока кто-то не вцепился в его ногу. Санёчек аж подскочил. Пред взором его предстала проводница. Глаза ее горели, как у кошки.
— Молодой человек! Молодой человек!
— Че надо? — Кольцов вытащил наушники из ушей. — Я до конечной.
— Знаю без сопливых! Матрас на место! Не положено!
— Вам че, жалко?
— Тем, кто постель не брал, матрас не положен.
— И че?
— Ниче, встал и матрас на место положил.
— Тебе че, легче станет?
— Ты мне тут не тыкай, я тебе в матери гожусь. Не положено, я сказала! Правила не я устанавливаю.
— Давайте порешаем, я там чай у вас утром возьму тогда или чего-то еще.
— И шоколадку! — сбавила градус хранительница вагона.
— Спасибо! Я посплю, да?
— Доброй ночи.
На утро Санёчек уже забыл о ночном обещании, но выкрутиться не вышло.
— Мальчики, чаю! — пропела проводница. Пугали ее перемены в настроении.
— О, с лимончиком! — обрадовался Генчик.
— Слушай, а как до Казанского добраться?
— С Ярославского-то? — рассмеялся философ. — Ты, главное, таксистов не проси довезти, а то устроят тебе обзорную экскурсию по столице за ваши денежки. И Кремль посмотришь, и ВДНХ, и Парк Горького. Старый разводняк.
— Я и такси? — рассмеялся Санёчек. — Откуда филкам взяться-то?
— Да в туннель шмыгнешь, и все. Через дорогу твой Казанский.
— От души, братишка.
— А ты куда еще ехать-то собрался?
— В Люберцы.
— На собаке?
— Че?
— На электричке, в смысле.
— Почему собака-то?
— Да я почем знаю? Собака и собака. Так у них в этой Москве принято.
— Странные эти москвичи.
— Не говори-ка. Так и быть, провожу тебя, а то заплутаешь. Первый раз всегда тяжело, потом быстро все схватишь. Идешь и башкой крутишь, читаешь, чего на табличках написано. Они приведут тебя, куда надо. Можно еще у полиции спросить, но с похмелья к ним не подходи — загребут.
— А люди простые что не подскажут?
— Где ты тут простых людей-то встретил? В районе трех вокзалов вообще местных нет. Все понаехали. Никто ничего и не знает. Ты паспорт с собой таскай всегда.
— На кой?
— А чтоб до выяснения не загребли суток на трое.
— Че за приколы? За что загребут? За это? Им заняться, шоль, нечем?
— Такие вот приколы. У них тут свои законы. Москва — не Россия, запомни, там все по-другому. Ну тебе со своей славянской рожей попроще будет. У серых фуражек нюх на кавказцев да выходцев из Средней Азии. Гребут их по делу и без.
— Че-й то?
— Да кто ж его знает? Ведут себя, наверно, плохо. Никто ж никому ничего не объясняет. Этим сверху, наверно, сказали, вот они и гребут, а которых гребут, им тоже ничего объясняют: «Пройдемте!» — и все тут. Сам не раз видал. Злые они тут, эти менты московские.
— Ага, а у нас в Белске добрые?
— Ну, подобрее будут.
Москва встречала мерзким моросящим дождем и порывистым ветром. Прям на перроне рассказ Генчика подкрепился картиной маслом «Приехали»: два шерифа крепили какого-то паренька из солнечного Таджикистана. Он что-то пытался им объяснить, но общего языка с собеседниками найти, похоже, не вышло.
— Это? Генчик! Смотри! — Санёчек указывал пальцем на сие действо и таращил глаза.
— Ты чего, как из деревни, пакшами своими тычешь? Пошли давай! Смотри, и на тебя внимание обратят, а оно тебе надо?
— Так я ж ничего еще не сделал.
— А тут и не надо ничего делать, чтоб загреметь в обезьянник.
— Жуть какая-то!
— Лучше я тебе расскажу, чем ты сам все прохаваешь.
— Какая все-таки огромная Москва! — Кольцов крутил во все стороны головой. — В Белске такого, конечно, нет.
— Нашел чем восхищаться! Площадь трех вокзалов — это портал в Россию, ничего московского тут нет.
— А че московское?
— Ты когда-нибудь видал настоящую «феррари»?
— Не-е-е-е.
— А тут увидишь! И рулить ее будет мажор какой-нибудь малолетний. А рядом девка сопливая с тугими планетами. Вот это Москва! Небоскребы. Магазины, где куртка двести тысяч стоит. Это тоже Москва. Понял?
— Че, в натуре куртка двести тысяч стоит? Она че, из золота? — заржал Кольцов.
— Увидишь еще! Не в Люберцах, конечно. Там та еще песня. Здесь погуляй как-нибудь в центре. Пришли! Иди в терминал билет покупай!
Санёчек подошел к аппарату, напоминающему банкомат. На его экране были какие-то кнопки, но куда жать — вообще непонятно.
— Эх, село-о-о-о! Смотри, покуда я жив! — Генчик начал тыкать своим повидавшим виды пальцем. — Ну, все! Деньги пихай, где зелененькое мигает.
Внизу в небольшой полости зазвенели монеты.
— Ваша сдача, милорд! — хохотал наставник по делам Москвы и Московской области.
— Жесть!
— Что ты вот жесть да жесть. Это еще не жесть, это так — рядовая жизнь. Разберешься.
— Хорошо, что ты мне попался.
— И еще! Синим на собаке не гоняй.
— Почему?
— Я как-то в Железку ехал, а проснулся в Орехе.
— Где?
— Орехово-Зуево.
— Еще бы мне это о чем-то говорило! — рассмеялся Санёчек.
— Час лишний ехал дальше.
— Ничего себе!
— Выхожу. Темень страшная. Ночь уж. Я по карманам. Вдруг почистили щипачи. Их тут валом. Все на месте. Я аж выдохнул, а то б вообще беда. В общем, обратно не уехать, так и ночевал там на этом вокзале. А он не сильно лучше нашего белосветского. Ты билет-то забирать будешь? — Генчик выдернул бумажку из терминала и сунул Кольцову. — Храни его как зеницу ока, а то не выйдешь потом. Вернее, выйдешь, но со штрафом в пятиху. Оно тебе надо? Не надо!
— От души вообще, выручил так выручил. Цифры оставь свои, может, еще пересечемся.
— Давай запишу.
Генчик набрал на телефоне Кольцова свой номер.
— Ты это, мобилочку-то прикупи потом себе нормальную, не позорь родной город в столице.
— Да не, тачку сначала куплю.
— На кой тебе тачка, если ты тут от рассвета до заката вджобывать будешь?
— Так это две недели, а дома-то чего делать? Буду таксовать.
— Дома отдыхать надо.
— Ага, у меня ж дочь. Филки нужны.
— Ты ж говорил, что еще не родилась.
— Ну родится же.
— Ладно, Санёчек, рад знакомству. Опаздываю уже. Бывай! Тебе туда! — он указал в сторону турникетов.
— Удачи!
Кольцов еще не доехал до места назначения, а уже устал.
«Куда я приехал? Зачем? Что тут вообще происходит? Все куда-то бегут! За ними никто не гонится, а они бегут. Соревнование какое-то или что? Так, видать, надо. Москва — город сильных людей. Слабым тут не место. Пора привыкать», — размышлял Санёчек, держа в руках длинный билетик и разглядывая турникет, как баран новые ворота. За порядком на входе в святилище пригородного транспорта бдела тучная тетушка в спецовке РЖД.
— Женщина! Женщина! Помогите! — волнительно сообщил ей бедолага. — На электричку опаздываю. Куда совать?
— Лоб какой здоровый, а совать не знает куда, — пренебрежительно ответила та, — вон фонарик для кого горит? Туда свой билет и суй!
Такой магией Кольцов не владел, но врата чудесным образом открылись! Перейдя на ту сторону, он снова пристал к властительнице путей сообщения.
— Женщина! Женщина! А где электричка на Люберцы?
— Молодой человек! Я вам табло, что ль? Смотрите табло, там все написано! — закатила глаза она прямо себе в мозг. У Кольцова появилось редкое желание ударить женщину, прямо по красной помаде на пухлых губищах.
— Вам чего, сказать трудно, шоль?
— Шоль? Понаедут тут из своих Захолущинсков, и «шоль» у них. А нам москвичам слушай их «шоль». Да, трудно, шоль, вас тут миллион каждый день ходит, шоль, а я одна, шоль. Мне столько не платят, шоль. Консультации не даю, шоль.
— Колотовка!
— Хам!
— Пошла ты!
Санечёк вышел с турникетной и уперся в табло, на котором было написано «Люберцы 1».
— Вот это удача, конечно! Ну, все, столица, готовься покоряться белосветскому жигану.
Вы только что прочитали отрывок из повести "Горизонталь", прочитать ее полностью можно на Яндекс Книгах (бывший Букмейт) и Литрес.