– Правда, папа? – спросила она тихим голосом.
– Правда, доченька, – твёрдо ответил Николай, впервые за долгое время почувствовав, как в груди возрождается надежда. – Я вам клянусь. Мы снова будем вместе. Как раньше
Закат алел полоской над потемневшими холмами, бросая длинные тени на улицу. Николай, устало брел домой, рядом с соседкой, сжимая в руках тяжелое ведро, полное парного молока. От него пахло сеном и чем-то родным, напоминающим о беззаботном детстве, которого у Николая, казалось, и не было.
***
За час до этих событий:
– Здравствуй, Буренка, – тихо произнес он, войдя в хлев. – Давай, милая, побыстрее. Дети блинов ждут.
Корова замычала в ответ, переступая с ноги на ногу. Николай присел на низенький стульчик, поставил ведро и принялся доить, ловкими, привычными движениями сжимая теплые соски.
– Хорошая девочка, – шептал он, думами уже будучи дома, с детьми. – Эх, Буренушка, долго ли еще нас прокормишь...
Грустные мысли о детях, – двенадцатилетнем Ваське и малютке Аленке, которой едва исполнилось семь, – сжимали сердце тупой болью. Два года прошло с тех пор, как не стало жены Кати, а он все никак не мог привыкнуть к жизни без нее. Работа заброшена, дом в запустении, дети предоставлены сами себе. Только горькая водка помогала забыться хоть на немного.
Закончив доить, он поставил полное ведро на крыльцо, присел на скамейку у забора и закурил. Вдали залаяла собака, потом послышался скрип калитки.
– Коля, чего сидишь? – услышал он голос Антонины Петровны, соседки. – Молоко остывает. Васька уже бегал, тебя искал, Алёнка блинов хочет.
Николай вздохнул, с трудом поднялся.
– Иду, Тоня, – ответил он, беря ведро.
– Завязывай ты с этим делом, Коля, – сказала Антонина Петровна, идя рядом. – Дети же все видят. Растишь их без матери, а сам… какой пример подаешь?
– А что мне делать, Тоня? – с горечью в голосе спросил Николай. – Как мне без нее? Ты же знаешь… Катю…
– Знаю, Коля, знаю, – тихо ответила соседка, кладя руку ему на плечо. – Но дети-то при чем? Им мать нужна, забота, а не... пьяный отец. Васька совсем отощал, глазки как у щенка побитого. Алёнка по ночам плачет, маму зовет. Сердце разрывается, как смотрю на них. Айда провожу. Ненароком расхлебаешь всё.
Они вошли в дом. Васька сидел за столом, бесцельно перебирая карандаши. Алёнка, закутанная в платок, лежала на диване, тихо всхлипывая. Увидев отца, она приподнялась.
– Папа… блинчиков… – прошептала она, протягивая к нему худенькие ручонки.
– Сейчас, доченька, сейчас, – пробормотал Николай, передавая Антонине Петровне ведро. – Тоня, будь добра, процеди молоко, я пока Аленку умою.
Антонина Петровна, ловко управляясь на кухне, налила Алёнке кружку тёплого молока.
– Пей, милая, – сказала она, гладя девочку по голове. – А блины я вам утром испеку, хорошо? Сегодня уже поздно.
Алёнка послушно пила молоко, изредка поглядывая на отца. Николай, умыв дочку, присел рядом с Васькой. Мальчик молчал, упорно разглядывая карандаши.
– Что рисуешь? – спросил Николай, пытаясь завязать разговор.
Васька пожал плечами.
– Ничего, – буркнул он в ответ.
– В школе как дела? – не унимался Николай.
– Нормально, – односложно ответил сын.
В душе Николая поднималась волна раздражения. Он понимал, что сам виноват в отчуждённости сына, но ничего не мог с собой поделать. Горе и водка словно выжгли в нём все чувства, оставив лишь пустоту и боль.
– Вась, ты на меня не дуйся, – сказал он, кладя руку на плечо мальчика. – Я… я просто… тяжело мне.
Васька резко отстранился.
– Все тебе тяжело! – крикнул он, вскакивая со стула. – А нам легко, да? Мамы нет, отец вечно пьяный… Лучше бы тебя вообще небыло!
Слова сына ударили Николая наотмашь. Он опустил голову, сжимая кулаки. Антонина Петровна, услышав крик, вышла из кухни.
– Что случилось? – спросила она, обеспокоенно глядя на Николая.
– Ничего, – сквозь зубы процедил он. – Иди, Тоня, домой. Спасибо тебе.
– Коля… – начала была соседка, но он перебил её:
– Иди, говорю!
Антонина Петровна, покачав головой, ушла. Николай остался сидеть за столом, опустив голову на руки. В доме стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим поскуливанием Алёнки.
Где-то внутри, под слоем боли и обиды, теплился огонёк отцовской любви. Но как добраться до него, как растопить лёд, сковавший его сердце? Николай не знал. Он лишь знал, что так дальше продолжаться не может. Что-то нужно менять… Но что?
Утро встретило Николая головной болью и тяжёлым чувством вины. В памяти всплывал вчерашний разговор с Васькой, его полные обиды глаза. Эти воспоминания жгли его изнутри, заставляя сжиматься от стыда.
Он с трудом поднялся с кровати, подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел незнакомец с опухшим лицом и потухшим взглядом. «Неужели это я?» – с отвращением подумал Николай.
Он умылся холодной водой, пытаясь привести себя в порядок. На кухне было пусто. Дети уже ушли в школу. На столе стояла тарелка с остывшими блинами, накрытая полотенцем. Рядом лежала записка, написанная детским почерком: «Папа, мы в школе. Блины тебе оставили».
Николай сел за стол, взял блин. В горле стоял ком. Он понимал, что теряет детей, что они отдаляются от него. И виноват в этом только он сам.
Его взгляд упал на фотографию жены, стоящую на полке. Катя улыбалась ему с фотографии своей лучистой улыбкой, её глаза сияли теплом и любовью. «Катя…» – прошептал Николай, сжимая карточку в руке. – Прости меня… Я все разрушил… Подскажи, что мне делать?»
По щекам Николая потекли слёзы. Он плакал горько и безутешно, как ребёнок. Вместе со слезами из него выходила вся боль, вина, отчаяние. Он плакал о жене, о детях, о себе… о своей поломанной жизни.
Когда слезы иссякли, Николай почувствовал некоторое облегчение. Словно вместе с ними ушла часть его горя. Он решительно вытер лицо, встал и подошел к телефону. Нужно было что-то делать. Начать новую жизнь. Ради детей. Ради Кати. Ради себя.
Первым делом Николай позвонил на работу. Трубку взял начальник цеха, Михаил Иванович. Николай замялся, не зная, как начать разговор.
– Михаил Иванович… Это Николай Зуев… – пробормотал он. – Я… я хотел бы… вернуться на работу.
В трубке повисла короткая пауза. Затем послышался тяжёлый вздох.
– Зуев… – протянул Михаил Иванович. – Ты же сам ушёл. Сказал, что тебе нужно… время.
– Я знаю… – тихо ответил Николай. – Но теперь я… я хочу работать. Мне… мне нужны деньги. И… и дети…
– Дети? – переспросил Михаил Иванович. – А что дети?
– Я… я хочу быть им хорошим отцом, – с трудом выдавил из себя Николай. – А для этого мне нужна работа.
Снова пауза. Наконец, Михаил Иванович сказал:
– Ладно, Зуев. Приходи завтра. Поговорим. Но учти… еще один проступок… и ты уволен. Навсегда.
– Спасибо, Михаил Иванович! – с облегчением выдохнул Николай. – Спасибо вам большое! Я не подведу!
Положив трубку, Николай почувствовал, как гора свалилась с его плеч. Первый шаг был сделан. Теперь главное – не сбиться с пути.
Он посмотрел на часы. Время еще было раннее. Он решил сходить на кладбище, к Кате. Ему нужно было попросить прощения и поддержки.
***
Молчал, глядя на фотографию жены на надгробном камне. Ему казалось, что Катя смотрит на него с улыбкой, словно одобряет все его решения. Внезапно он заметил движение среди могил. Присмотревшись, Николай увидел Ваську и Алёнку. Дети шли по аллее, держась за руки, и направлялись к… могиле Кати. Сердце Николая сжалось. Он не говорил им, что собирается на кладбище. Они сами пришли… к матери.
Николай спрятался за широким стволом старой берёзы, наблюдая за детьми. Они подошли к могиле, положили на нее несколько полевых цветов. Аленка присела рядом, обняв надгробный камень. Васька стоял рядом, опустив голову.
– Мамочка… – прошептала Алёнка, голос её дрожал. – Мне так плохо… Папа… он опять…
– Тише, Алёнушка, – сказал Васька, приобнимая сестру. – Он больше не будет. Я ему сказал.
– А если… если нас заберут? – всхлипнула девочка. – Нинка сказала, что нас в детский дом отдадут. Я не хочу в детский дом… Хочу к тебе… и к маме…
– Не отдадут нас никому, – твердо сказал Васька, прижимая сестру к себе. – Мы никогда не расстанемся.
У Николая перехватило дыхание. Он видел, как сын крепко обнимает сестру, как он старается быть сильным, защитить её от всего мира. И понял, какую огромную ошибку он совершает, топя своё горе в водке. Он лишает детей не только матери, но и отца. Он разрушает их жизни.
Николай вышел из-за дерева.
– Вася… Алёнушка… – тихо произнёс Николай, подходя к детям.
Дети резко обернулись. Увидев отца, Алёнка испуганно вскрикнула и спряталась за Ваську. Мальчик напряженно смотрел на Николая, сжимая кулаки.
– Ты подслушивал? – спросил он с вызовом.
– Простите меня… – тихо сказал Николай, не смея подойти ближе. – Я не хотел… Я случайно…
– Случайно? – с горечью переспросил Васька. – Ты всегда все делаешь случайно. Пьёшь случайно, на работу не ходишь случайно… А мы с Алёнкой должны все это терпеть?
Николай опустил голову. Он не знал, что ответить сыну. Васька был прав.
– Я… я больше не буду, – пробормотал он, глядя на детей умоляющим взглядом. – Я вам обещаю. Я пойду на работу… Буду заботиться о вас…
Алёнка выглянула из-за спины брата, боязливо посмотрела на отца.
– Правда, папа? – спросила она тихим голосом.
– Правда, доченька, – твёрдо ответил Николай, впервые за долгое время почувствовав, как в груди возрождается надежда. – Я вам клянусь. Мы снова будем вместе. Как раньше.
Он подошел к детям, обнял их. Они стояли молча, прижавшись друг к другу. И в этой тишине, среди могил, родилась новая надежда. Надежда на новую жизнь. На жизнь без лжи, боли и водки. На жизнь, полную любви и заботы.
На следующий день Николай пришёл на лесопилку. Михаил Иванович, как и обещал, принял его обратно. Работа была тяжелая, знакомая. Он знал, ради кого он старается.
Вечерами, возвращаясь домой, Николай помогал Ваське с уроками, играл с Алёнкой. Он старался быть хорошим отцом, восполнить то время, которое он потерял, утопая в горе.
Дети постепенно оттаивали, начинали доверять отцу. Васька перестал его сторониться, Алёнка снова стала смеяться. В доме появился уют и тепло.
Антонина Петровна радовалась переменам в Николае. Она заглядывала к ним в гости, помогала по хозяйству.
– Вот видишь, Коля, – говорила она с улыбкой. – Я же тебе говорила, что ты справишься. Главное – желание.
Однажды вечером, уложив детей спать, Николай сидел на кухне с Тоней и пил чай.
– Тоня, – сказал он внезапно. – Спасибо тебе. За все. Если бы не ты… я не знаю, что бы со мной было.
– Брось, Коля, – отмахнулась соседка. – Мы же соседи. Должны друг другу помогать.
– Нет, Тоня, – настаивал Николай. – Ты для меня больше, чем просто соседка. Ты… ты как ангел-хранитель для моей семьи. Ты вернула мне детей, вернула мне… меня самого.
Он взял её руку, посмотрел ей в глаза.
– Тоня… я… я люблю тебя.
Антонина Петровна засмущалась, щеки её покрылись румянцем. Она не ожидала такого признания.
– Коля… я… – начала была она, но не договорила. В комнату вошла Алёнка, сонная и взъерошенная. Она проснулась и пришла на кухню попить воды ненароком подслушав взрослые разговоры. Увидев, как отец держит за руку Антонину Петровну, она остановилась, удивленно глядя на них. Потом подошла к Антонине, обняла её за ноги.
– Тетя Тоня, – прошептала она, прижимаясь к ней. – А ты… ты будешь моей мамой?
Антонина Петровна с нежностью погладила девочку по голове. В её глазах блестели слезы. Она посмотрела на Николая, и он увидел в её взгляде ответ. Ответ, которого он так ждал.
– Если твой папа не против… – тихо сказала она, улыбаясь.
Николай крепко обнял Антонину и Алёнку. В этот миг мурашки счастья приятно растекались по телу. Он вновь обрел семью!
Через несколько месяцев Николай и Антонина поженились. Васька и Алёнка сияли от счастья. Они любили Антонину ещё задолго до свадьбы. После смерти Кати Антонина стала для них настоящей опорой, заменив мать. Она заботилась о них, утешала, помогала с уроками. И дети отвечали ей той же бескорыстной любовью и привязанностью. Свадьба лишь официально закрепила то, что давно сложилось в их сердцах. Антонина была их мамой.
Николай, окрыленный любовью и поддержкой жены, с удвоенной энергией взялся за работу. Он получил повышение, и материальное положение семьи значительно улучшилось. Буренку, конечно же, оставили. Она по-прежнему давала вкусное молоко, которого хватало и детям, и на продажу.
Жизнь налаживалась. Вечерами, собравшись всей семьей за ужином, они часто вспоминали Катю. Николай рассказывал детям о том, какой она была замечательной женой и матерью. И хотя боль потери не утихала полностью, теперь она была не так остра, смягченная теплом и любовью новой семьи.
Однажды вечером, уложив детей спать, Николай и Антонина сидели на кухне и пили после бани компот. Антонина, немного замешкавшись, взяла Николая за руку.
– Коля, – сказала она тихо, с застенчивой улыбкой. – Я… я жду ребенка.
Николай замер. На мгновение он лишился дара речи. Потом на его лице расцвела счастливая улыбка.
– Тоня… – прошептал он, нежно обнимая её. – Это… это настоящее чудо… Спасибо тебе…