Этнический немец, военный инженер Алексей Фогт в своём дневнике запечатлел жизнь в блокадном Ленинграде (декабрь 1941 года — февраль 1943 года). Предлагаю прочитать отрывок, посвященный последним дням 1941 года и первым дням года 1942-го.
27.12.41
Ура! Печку поставил Милушке. За рукава отдал 300 гр[амм] шпику. Ну ничего! С 1-го января будет лучше, все окупится. После завтрака блуждал по слесарной мастерской, потом на Марата занес трубы. Всё пешком. Потом пошел к себе обедать. Суп с какой-то сечкой, пшенка с колбасой. Съел хлеб ужина, т[ак] к[ак] сегодня надо быть на Марата. Лидия Вас[ильевна] сказала, что Милашка будет тоже. Затопили. Сварили кашку. Какое блаженство. Теперь вопрос с дровами. Вечером легли на диванчик, наш родной, на котором началась любовь 2,5 года назад. Хорошо выспались. Милаша впервые за время войны разделась и осталась в одной комбинации.
Утром 28-го встал в 10.00 и пошел на службу. Сразу на завтрак. Милушка вышла вместе со мной, взяв табак, кофе и хлеб в надежде поменять на Кузнечном рынке на конфеты. Хочет сладкого. Попрощались. Я должен ей позвонить насчет дров. Туго, туго с машиной.
28.12.41
Узнал, что меня вчера искали. Командир ничего не сказал. Все хорошо. Я думаю, обойдется. С дровами пока ничего не вышло, буду завтра зондировать почву. Пишу донесение. В магазине дают печенье. Сегодня надо сдать справку на получение карточек. Уже 1 час дня. Что будет дальше — напишу. Скоро Новый год. Год побед и хорошей жизни.
На улице мороз. Хожу с опущенными ушами. Обед. Суп вермишель. Греча с колбасой. После обеда к Виктору. Греюсь у печки. Думаю о встрече Нового года у Фоминых. Милушка говорила о пирогах и вкусном. Надо будет во что бы то ни стало быть. Поцелуй с Милушкой будет знаменовать наше знакомство.
29.12. 41
Утром, как всегда, мороз. Хочется кушать. Иду завтракать. Пока ничего не слышно насчет прибавки хлеба военным, все [еще] 300 гр[амм]. Думаю, что Новый год решит эти вопросы. Меню. Суп со шрапнелью. После завтрака иду к маме. Как раз встретил ее у дверей нашей парадной. Очень рада была меня видеть. Зашли к нашим. Все в ужасном виде. Опухли. Я угостил рыбьим жиром всех по ложечке. Мама молодцом, только жалуется на сердце и нарыв на спине. Ей все приходится делать самой. Эти родственники ничего не хотят делать. Мама угостила меня мальц-экстрактом. Специально берегла для меня.
В 2 часа дня пошли к нам в № 16-й. Все стоит в холоду, пыли. Окна забиты чем попало. Попробовал рояль — звук все такой же прекрасный. Сделали маленькую уборочку. Достал из шкафа маме все журналы и книги, а также «гематоген», которому она была очень довольна. Мария [Федоровна] живет припеваючи в своей комнате. Выглянул в полузабитое окно и увидел жуткую картину разрушенного флигеля дома. Снаружи наш дом тоже выглядит как руины, весь в трещинах. Это работа стервятников-мерзавцев. Тетя Валя, чувствуя себя плохо, уже написала завещание на свои вещи. Оля и мама дали мне спичек. Теперь у меня есть огонек. Распрощались. Иду обратно. Идет снежок. Мороз. Все пешком, т[ак] к[ак] трамвай не ходит. Пришел к Виктору и принес фотоматериалы для работы. Сегодня будем снимать. Обед. Хорошо покушал, т[ак] к[ак] удалось дважды. Каша с колбасой. После обеда пошел прибирать свой чемодан. Потом опять в тех[ническую] часть, т[ак] к[ак] это место, где можно погреться и быть среди людей, с которыми можно побеседовать об искусстве, рисунке-фото. Начался артобстрел. Снаряды ложились почти рядом. Спрятались в землянку. Хотели затопить печку, но делать нечего, идет дым обратно. Пересидели немножко. Пошел в магазин. Милушке ничего не дают, т[ак] к[ак] нет продуктов. Говорят, что будут 30–31 декабря.
Ужин. Чай с шоколадом и 100 гр[амм] хлеба. Ну хлеб сейчас с дурандой, т[ак] что питательность меньшая. После ужина решили заняться фото. Надо сняться во весь рост в форме. Память об отечественной войне и об условиях, в которых приходится находиться, будут жить в головах у каждого из нас. Посмотришь на фото, прочтешь эти строки и вспомнишь. Скоро 1942 год. Думаю о 31-м, о Милушке моей родной. Как она там на Васильевском острове. Опять идем спать. Скорей бы утро, оно всегда мудренее. Ложусь на свой клеенчатый диван, немножко жмет. Ну ничего, как-нибудь перетерпим, только бы с продуктами стало лучше. Ну спокойной ночи, Малышка. Думаю о тебе. С отъездом окончательно решили. Не ехать.
30.12.41
Очень плохое самочувствие. Очевидно, грипп. Утром позавтракал, как всегда. До 2-х часов работал, потом очень захотелось кушать. Назначен дежурным по полку. В 2 часа пошел на кухню. Повар налил больше обычного супу и 2-го (греча с колбасой). Озноб становится сильнее. После обеда пошел к Абрамсону. Не нахожу места, где бы согреться. Решил пойти в комендантский. Подстригся. Температура как раз для нормального самочувствия. Неужели завтра будет хуже? Глотаю кальцекс в большом количестве. Все связано и передается на больные зубы. Весь рот ноет. Всю ночь ворочался с бока на бок. В 7 час[ов] радио принесло весь о занятии нашими войсками Керчи и Феодосии. Иду в столовую, т[ак] к[ак] надо закладывать в котел.
31.12.41
Сегодня канун Нового года. Как быть, чтобы попасть к Милашке? Скучно без нее. Моя маленькая на Вас[ильевском] острове. Провожу завтрак и обед в столовой. Кушал очень хорошо. Даже оставил себе на ужин 2-го блюда. В конце обеда получаю неудачное приказание по службе. Не думаю, что выйду из положения, т[ак] к[ак] надо быть на Вас[ильевском] острове. Сейчас занимаюсь дознанием. Скоро 5 час[ов] веч[ера]. Надо начинать готовиться к необычной встрече 1942 Нового года. Ну да не в этом счастье — только бы видеть Милашку!!! Что-то скажет вечер.
Сегодня опять враги обстреливали город. Сволочи, скоро ли их выгонят? Был в магазине, но ничего не давали по 3-й декаде. У Милашки, наверное, ничего нет. Сегодня надо получить заборные книжки.
Иду к Милашке. Мороз. Луна. Трамвай не ходит. Люди черными силуэтами двигаются по улицам вереницей. Скользко, иду не быстро. Улицы в ледяных подушках. Иду! Вот мост Шмидта. Нева закрыта туманом. Луна светит сквозь пелену облачного неба и тоже закрыта туманом. Вот и Васильевский остров. 8-я линия. Скоро и 14-я! Вижу силуэт Родильного дома. В ногах усталость. Подхожу к парадной. Темно. Света нет. Поднимаюсь на 6-й этаж к Милашке. Вхожу. Двери почему-то открыты. Темно. Прохожу в заднюю комнату. Сидит Л[идия] В[асильевна], старушонка с Колей при коптилке. Мрачно. Грязно. Беспорядок. Милушки нет. Она на фабрике-кухне. Лидия сегодня отправлена в родилку. Подождал немного. Пришла моя жена с А[нной] Ник[олаевной]. Притащили скромные закуски. Поставили чай на буржуйку. Подогрели водянистые щи и лапшу с колбасой, принесенные с фабрики-кухни. Скоро надо встречать Новый год. Но есть очень мало. Сбегали с Милушкой за хлебом. 400 грамм. Вернулись и понемногу закусили. Анна Ник[олаевна] принесла шпроты и плавленый сыр. Где-то откопали бутылочку портвейну. Выпили по одной маленькой рюмочке. Вот и встреча. Чай с сахаром. Все-таки был песок. После «ужина» легли с Милушкой в ледяную кровать в комнате Галины. Холодно. Жутко. Кое-как согрелись. Накрылись шинелью и пальто. Скушали по шоколадке. Спалось плохо, т[ак] к[ак]все время бегал в [уборную]. Не знаю, что же делать. Все как-то не работает. Ничего, мы еще наверстаем. Будут харчи, будет и организм работать… Эх! Черт возьми! Как нехорошо!
По радио забили куранты из Москвы ровно в 12.00. Мы вместе с моей.
1.1.42
С Новым Годом!
[…]. Я немного понежился один, т[ак] к[ак]в комнате жуткий холод. Милушка пришла и милым хорошим голосом сказала, чтобы я шел одеваться в тепло. Встали. Лид[ия] Вас[ильевна] пошла за 400 гр[аммами] хлеба. Принесла сырой черный с дурандой. Выпили чай. Я съел немного принесенной с собой каши, кусок хлеба и плавленый безвкусный сыр. Чай был все же с сахаром, т[ак] к[ак] Анна Ник[олаевна] принесла его еще вчера.
Надо идти на Выборгскую сторону. Дальний путь и всё пешком — через весь В. О. через Петро-сторону и еще кусок.
На улице мороз. Вышли вместе с Милашей, т[ак] к[ак]ей надо было на Большой Петро-стороны насчет карточек Лидии. По пути зашли в Родильный дом. Передали передачу. 200 гр[амм] хлеба, 5 шпрот, плавленый сыр и сахару. Идем с Милушей по Среднему [проспекту]. Она замерзает. Говорит о дровах, о старухе. Сегодня Василий Андреевич именинник, с чем и поздравила нас Лид[ия] Вас[ильевна]. Ох уж и скверная старушонка навязалась к нам. Идем через Тучков мост. Я опять захотел пи-пи. Зашел в павильон и жутко провалился по колено в яму из мочи. Жутко. Но удачно сразу выскочил и снегом оттер шинель и сапоги. Все сразу обледенело. Но ноги не успели вымокнуть. Это одно счастье. Далеко еще идти. Идем с Милушкой дальше. Вот и дом, в который ей надо. Попрощались. Я два раза поцеловал ее в щечку. Реснички и шарф покрылись инеем. Так что Милушка в белых венчиках. Я ей сказал, чтобы не сердилась на меня. Велела позвонить Маргарите насчет электричества.
Иду дальше один. Все книжные магазины закрыты. Функционируют только булочные. Все витрины забиты досками. Зрелище необыкновенное для Л[енингра]да. Трамвайные забытые вагоны кое-где стоят замороженные среди залитых льдом рельсов. Народ передвигается преимущественно по дороге, т[о] е[сть] панели покрыты льдом и не везде посыпаны песком. Скользко. Ленинград вообще не узнать. Опустился. По улицам везут гробы. Кто в чем хоронит. Нормальных гробов редко встретишь, т[ак] к[ак]дефицит материалов. Дошел все же. Холодные помещения. Отопление — кухонная плита.
Сделав дело, удалось перекусить, и с хлебом. Двигаюсь обратно. Перерезаю путь прямо через Неву, по льду. Мост остается справа. Через пролеты моста виден дом Левинсона и перспектива Невы с замерзшими кораблями. Небо с красным горизонтом и синее, без облаков. В воздухе летает несколько ЛАГ[Г]ов. Иду. Перспектива Литейного. Родные места. Магазин — угол Чайковского. Развалины дома рядом с «Коровой». Иду по дороге. Пришел к себе к концу обеда. Усталости в ногах не ощущаю такой сильной, как была, очевидно, помогает жир. Приступил к обеду обычного меню. Получил несколько больше, чем обычно. Затем дела. В 8 ужин. Достал 40 гр[амм] масла. Хлеб 100 гр[амм]. Сахар. Чай. После ужина зашел к Абрамсону. Занимается фото. Я пишу. Скоро сон.
2.1.42
После сна на клеенчатом диване у ординарной, выходящей двери на улицу, под двумя шинелями, не раздеваясь, довольно холодно. За ночь выдуло. Думаю, что удастся устроиться где-нибудь в теплом помещении. Бегу на завтрак. Суп с перловкой. Хлеб все еще 100 гр[амм], а в день 300 гр[амм]. Ждем, когда освободят Северную дорогу, может, тогда прибавят. Хочется жиров-масла и сладенького. На ужин вчера был уже сахар 30 гр[амм]. Сегодня, очевидно, тоже. Как ни странно, приходится писать о жратве, но, к сожалению, желудок требует. После завтрака решил пойти к Ник[олаю] Александровичу, авось выручит рыбьим жиром, т[ак] к[ак] мой идет к концу. Иду в госпиталь. Мороз. Зубы закрываю ушанкой, т[ак] к[ак] есть признаки флюса. Надо лечить. Черт возьми, посмотрел бутыль с жиром. Уже приходит к концу. Отвесил 250 гр[амм]. Вот замечательно. Это единственное спасение мое. Еще дней на 15–20 хватит, а потом будет видно, что-нибудь изменится. Посидел с Н[иколаем] А[лександровичем] у печки. Говорили о нашем продвижении войск. Осталась Мга, которая еще занята гитлеровцами, с выходом на Шлиссельбург, где они тоже засели — сволочи. Армия Мерецкова, я думаю, скоро выбьет паразитов. Вернулся из госпиталя. Зашел в тех[ническую] часть. Поздравил всех с Новым годом. Скоро обед. Надо зайти, поработать в отношении выставки. В 3 часа 30 минут бегу в столовую. Хотел прикрепить Милашкины карточки в Военторг, но жуткая очередь, которая была до конца дня. Что-то завтра? Позвонил на Марата. Света еще не дали. Вода не идет. Если бы знал это Вас[илий] Андреевич, на что похожа квартира по сравнению с прошлыми днями, когда Лидия Николаевна готовила праздничные обеды на газе. Ну ничего — потерпим. После обеда получили задание насчет Володи Кашкина. Прогулял ноги. Пошел организовывать себе койку на 2-ом этаже 8-й [Красноармейской] улицы. Нет матраца, не знаю, как получится. Надо спать в тепле. Думаю насчет дров для Милушки, но пока машина занята [на] другие перевозки. Так хочется уюта в маленькой комнате, но, когда холод, — жутко. Скорей бы дрова! Вечер — ужин. 100 гр[амм] хлеб, чай с сахаром. После ужина пишу эти строки. Слушаю попутно радио. Передают музыку из произв[едений] английских композиторов. Последние известия. Наши части двигаются вперед с победами на всех фронтах. Надо идти на сон. Беру свой чемодан из штаба, т[ак] к[ак] не разрешают его хранить больше здесь. Все мое хозяйство. Опускаю уши, т[ак] к[ак] мороз. Иду на 8-ю. Что-то будет ночью и как придется спать? Что-то моя Малышка. Наверное, мерзнет и крутится с хозяйством. Но иначе нельзя, т[ак] к[ак] пока это единственное пристанище. Старуха тоже торчит с ней. Ну ладно, спокойной ночи!
3.1.42
Удалось выспаться на койке с матрацем, которую закрепил за собою. В комнате тепло, так что наполовину разделся. Утром встал в 9 часов. Разбудили. Помылся холодненькой водичкой и сразу на завтрак. Перловый суп. 2 ложки рыбьего жиру. Немного маловато. Ну ничего, потерплю до обеда.
В магазине все жуткая очередь. Завтра думаю встать к 6-и утра и прикрепиться. Занимаюсь вопросами выставки. Зашел в санчасть. Попросил доктора какое-нибудь подымающее дух средство. Выписал кальций с бромом и пилюли. Буду принимать. Надо поднять дух и жизнеспособность организма…
Чувствую голод. В животе бурление. Обед еще только в 15.00. Думаю завтра дежурить, это несколько облегчит со жратвой. Начали опять стрелять. Трудно определить кто. Наши или немцы. Ленинградцы уже привыкли к этому. Обстрелялись.
На улице немного потеплело, т[ак] к[ак] выпал свежий снежок. Мороз менее чувствителен. Хожу с поднятыми ушами. Трамвай не ходит. Только иногда грузовые бороздят с шипением замороженные рельсы. Что-то сегодня в ногах чувствую слабость, наверное, опять не хватает жиров. Большой рост. Что поделаешь! Насчет прибавок пока ничего не слышно. Сейчас пойду отдавать в починку сапоги, т[ак] к[ак] новые пока не предвидятся. Нет кожи. После обеда продолжу записи. Насчет дров все так же. Нет машины, и к тому же заболел снабженец. Вот и обед долгожданный. Меню — суп с перловкой, каша пшенная с колбасой. После обеда отдохнул. Зашел в магазин и прикрепил карточки. Купил 2[-е] вешалки. После обеда опять дела с выставкой. Хлопочу насчет дров. Зашел к Абрамсону. Пианино убрали наверх, в Ленкомнату. Теперь будем играть там. Собрал свои пожитки, иду к своей новой обители, в теплое место. Ужин. Чай с сахаром. Удалось скушать кашу. Завтра дежурю. Может, удастся покушать и помыться в душе. Иду спать. Перед сном надо начертить две схемы.
4.1.42
Встал в 8 часов. Выспался, т[ак] к[ак] находился в тепле. Сразу пошел в библиотеку посмотреть, как будут выглядеть мои схемы на досках. Выставка почти готова. Завтрак. Суп-горох и 100 гр[амм] хлеба. Сегодня хлеб с явной дурандой и привкусом гнильцы, вчера был лучше. Говорят, что с 5-го января ждут прибавки, но пока никаких просветов. Выпил рыбий жир для подкрепления. Зашел в штаб. Написал 2 письма — маме и Лид[ии] Ник[олаевне]. Вложил в них свои фото. Думаю, что письма дойдут. На улице не так холодно. Мягкий мороз. В магазине пока еще ничего не дают даже за 3 декаду декабря, только детям. Да, в этом месяце у Милушки маленькая норма, т[ак] к[ак] нерабочая книжка. Вот даст кровь в феврале и получит 1-ю категорию.
Сейчас 12 часов. Иду монтировать выставку рационализаторов. Должна быть хорошей. Сегодня дежурю, можно будет рано покушать, а потом повторить. Думаю сегодня вымыться в душе, авось что-нибудь выйдет. Черт возьми! Дежурство сорвалось, т[ак] к[ак] начальник забыл о моем назначении. Отложено до завтра. Ну ладно. Занимаюсь выставкой. Обед. Суп перловый. Плюшка с колбасой и сгущенным молоком вместо масла. Сладкая, вкусная, но мало. После обеда закончил выставку, затем проболтался в штабе, т[ак] к[ак] намечалось совещание. В 10 час[ов] пошел к себе на отдых, захватив в столовой хлеб (который стал очень плохим, одна дуранда) и сахар. Попил чайку. Достал простыни и наволочку, которыми не пользовался с начала войны, т[ак] к[ак] спал на «облучках» в связи с бомбежками и прочими тревогами. Сделал чистую кровать, улегся спать. Тепло и хорошо. Вставал несколько раз ночью, как всегда, от обилия влаги в организме. Надо рано вставать, т[ак] к[ак] утром совещание. Позвонил на Марата. Наум Маркович сообщил о состоянии жизни. Света все нет. Ну спокойной ночи.
Об авторе от публикатора
Дневник Алексея Федоровича Фогта попал ко мне случайно. Третьего декабря 2021 года я получил сообщение от Григория Константиновича Стояновского, соседа по лестничной площадке в доме, в котором жил до окончания университета в 1986 году. Григорий Константинович попросил о встрече. Это было очень неожиданно, потому что из-за солидной разницы в возрасте (Григорий старше меня на одиннадцать лет) в прежние годы мы с ним не общались, хотя виделись довольно часто, когда моя мама время от времени обращалась к его маме, врачу, с просьбой оказать медицинскую помощь мне и двум моим братьям.
После нескольких переносов встречи из-за ковида наконец 3 февраля 2022 года Григорий Константинович познакомил меня со своим сослуживцем Алексеем Алексеевичем Пановым, отец которого служил в частях ПВО[1] в осажденном Ленинграде и вел дневник.
Историки блокады знают, что дневники военных, а тем более младших офицеров — большая редкость. Алексей Алексеевич принес исписанные четким почерком три большие тетради своего отца и рассказал об основных вехах жизни родителей и близких, которые имели отношение к дневнику.
Итак, дневник Алексея Федоровича Фогта — это три большие тетради (три тома) и одна маленькая. Его автор на отдельном листочке обозначил хронологические рамки каждой тетради:
«Том 1 — 18 декабря 41 г. по 21 марта 42 г.
Том 2. 21 марта 42 г. — 1 сентября 42 г.
Том 3 с 1 сентября 42 г. по февраль 43 г.
В тетрадях отражены 440 дней блокады: 15 дней в 1941 г., весь 1942 г. и 60 дней в 1943 г.».
Отец Алексея Алексеевича Панова, Алексей Федорович Фогт (1914—1991), родился в Петербурге, этнический немец. Мать — Панова Людмила Васильевна (1917—2019). В период войны она тоже находилась в Ленинграде, а с лета 1942 года была на военной службе и являлась, несомненно, главным персонажем дневника своего мужа.[2]
Алексей Федорович Фогт до войны был военным инженером, мостовиком. Образование получил в Ленинградском архитектурно-строительном техникуме. Работал в военной проектной организации № 407. С началом войны был призван в армию и начал службу в звании младшего лейтенанта. Штаб его части находился в Троицком соборе в подвале. Рядом было общежитие начсостава. Войну А. Ф. Фогт закончил в звании капитана, воентехника 2-го ранга.
Рост Алексея Фогта был почти два метра, что в условиях чрезвычайных трудностей с продовольствием, топливом и обмундированием создавало ему дополнительные сложности, особенно с питанием. Паек был стандартным для всех. Изучение материалов Продовольственной комиссии Военного совета Ленинградского фронта показало, что с января 1942 года до снятия блокады был лишь один случай, когда рабочему высокого роста в связи с выполнением им тяжелого физического труда на одном из важнейших оборонных предприятий города было предоставлено дополнительное питание по мотивированному ходатайству руководства завода.
Мать Алексея Фогта — Нина Эрнестовна Фогт (Вехтерштейн) (1887 — после 1958) — художник, иллюстратор, гравер — тоже была блокадницей. Она работала главным художником на Эмальерной фабрике «Лен-ИЗО», занимаясь росписью.[3] Ее произведения были представлены в бывшем музее подарков Сталину в Москве.[4] В Ленинграде она проживала на улице Петра Лаврова (ныне Фурштатская улица).
Отец А. Ф. Фогта тоже был художником, работал в Витебске (уехал туда в 1928—1929 годах), он там и похоронен. Он работал в Художественном училище, которое организовал Марк Шагал. В 2019 году на здании училища была установлена мемориальная доска Федору Адольфовичу Фогту.
Алексей Фогт был музыкантом-любителем, сочинял музыку, играл на фортепиано. После войны сделал запись своих сочинений на Невском проспекте, 54. Они хранятся у А. А. Панова в цифровом формате. Эти сведения о близких автора дневника помогают лучше понять его внутренний мир, интересы и склонности, а также круг знакомых и друзей. В дневнике немало рассуждений о музыке, кино и архитектуре.
Записи Алексея Фогта начинаются 18 декабря 1941 года. Это был один из самых тяжелых периодов в жизни населения и защитников осажденного Ленинграда. Несмотря на то, что военнослужащих снабжали лучше, чем гражданское население, они также страдали от голода. Заместитель командующего войсками Ленинградского фронта по тылу в директиве № 95832 от 16 декабря 1941 года, адресованной начальникам тыла армий, интендантам корпусов, бригад и отдельных дивизий, отмечал: «за последнее время в войсковых частях фронта стали распространяться заболевания, связанные с дефектами питания. Заболевания сопровождаются слабостью, головокружением, понижением или полной потерей трудоспособности, значительным истощением, в ряде случаев отеками ног и лица. Среди этих больных зарегистрировано несколько случаев смерти при явлениях падения сердечной деятельности на почве истощения. Иногда заболевания сопровождаются явлениями авитаминоза. <...>
Проводимыми обследованиями состояния питания в этих войсковых частях установлено, что и тот паек, который в силу продовольственных затруднений снижен до минимума, боец полностью не получает… Это происходит благодаря тому, что в ряде в/частей организация питания предоставлена самотеку и проводится бесконтрольно…»
Интендантам армий и войсковых соединений надлежало в свою очередь организовать проверку состояния питания в войсках с целью немедленного изжития всех обнаруженных дефектов и обеспечения бойцов положенным рационом пайка с одновременной проверкой практики применения витамина С, а также установить раздельную выдачу хлеба на завтрак, обед и ужин и, как исключение (для войск передовой линии), допускать выдачу его за два раза.
Дневник Алексея Фогта чем-то напоминает детектив: из скупых строк постепенно вырисовываются портреты основных персонажей, раскрывается суть напряженных отношений в большой семье Алексея и его супруги, показано, как быстро сужается круг лиц, которым Фогт может помочь. В нем остаются только жена и в меньшей степени мать, которая, имея минимальные возможности, тоже стремится поддержать сына. Отношения с командиром, который постоянно давал новые поручения и, как казалось Фогту, невольно лишал его возможности видеться с женой, также вызывали беспокойство. Из отрывочных сведений об обстоятельствах жизни жены и ее отца, которому Фогт дал слово эвакуировать дочь, постепенно складывается понимание решимости Алексея Фогта сделать все возможное, чтобы вывезти свою Милашу из Ленинграда и таким образом спасти ее. Однако этого не произошло.
Про свои записи и суть дневника Алексей Фогт высказывался неоднократно. Так, 12 января 1942 года он говорит о том, чему будут посвящены его наблюдения: «В общем, жизнь очень монотонна в работе, как обычно. Главным образом речь идет о шамовочке. Но, конечно, о непосредственных делах по службе писать неудобно, да и для личного дневника моего это не имеет существенного значения. Кое-какие моменты, конечно, повествуются».
Далее, 3 мая 1942 года, Фогт пишет: «Дневник интересная штучка, потом будет что вспомнить и прочесть, если судьба оставит жизнь человеку. Сейчас время тяжелое. Борьба и борьба. Милушке тоже трудно. Особенно в смысле питания. Ну ничего, как-нибудь».
Несмотря на чрезвычайные обстоятельства жизни, Алексей Фогт очень аккуратно вел свой дневник. Так, 15 мая 1942 года он вскользь заметил, что пишет «эти строки на отдельную бумажку, чтобы потом переписать в тетрадку».
Алексей Фогт не прерывал свои записи даже во время болезни. Он записал 23 октября 1942 года: «С утра промываю глаза, а потом иду к Саше. Делаю поверку всех документов, потом обед. Стараюсь ничего не писать, т<ак> к<ак>это влияет на зрение, но дневник все же пишу, т<ак> к<ак> это уже вошло в привычку и не хочется бросать систематическую запись давно начатого дела, скоро будет год, как я делаю заметки дней отечественной войны».
В дневнике представлено множество разных тем. Блокадная повседневность: еда — ежедневный рацион офицеров, быт, досуг, общение с близкими, включая редкие встречи с женой, разговоры с ней по служебному телефону во время дежурств и переписку; положение в городе, работа предприятий, учреждений, которые автор посещал, а также трамвая.
Дневник — это своего рода репортаж о событиях в городе глазами военного. Сперва ему по делам службы приходилось очень много ходить пешком, в конце января — начале февраля 1942 года Фогт совершил несколько поездок на газогенераторной машине. С наступлением теплого времени он пересел на велосипед, который купил уже в период войны. По долгу службы Алексей Фогт практически ежедневно бывал в городе, осматривал разрушения и фиксировал их. В отличие от гражданских, на которых распространялись ограничения в перемещении и особенно фиксации разрушений, Фогт это делал профессионально и представил подробные зарисовки исторического центра города в период блокады.
Алексей Фогт подробно повествует о том, чем кормили военных, находившихся на казарменном положении в Ленинграде. В целом, судя по дневниковым записям, у Алексея Фогта и его сослуживцев была возможность думать не только о борьбе с противником, но делиться впечатлениями о кино, музыке, самим играть и даже что-то «доставать» из продуктов.
Фогт весьма скупо пишет о службе, неоднократно повторяя, что это «личный дневник». Поэтому основное внимание уделялось отношениям с женой. Она — главный стимул к жизни, о ней («Маленькой», «Милаше»», «Малышке») почти все его мысли. Меньше думал о матери, хотя, как мы отмечали, время от времени и ей пытался помочь.
Жена Алексея Фогта читала его дневник и, вероятно, вычеркнула или заклеила те фрагменты текста, которые относились к интимным сторонам их семейной жизни. В целом таких изъятий во всех трех тетрадях немного. Кстати, именно Людмила Васильевна Панова, со слов ее сына, настаивала на публикации дневника своего мужа, которого она пережила почти на тридцать лет.
В первой части дневника содержатся интересные подробности об эвакуации из города семей военных. Военнослужащие могли ходатайствовать о вывозе своих родственников, но и у них были проблемы с транспортом и прежде всего бензином, который, однако, можно было выменять на папиросы. В дневнике названа и «цена» эвакуации на машине — десять пачек «Беломора».
Одна из главных интриг первой части дневника Алексея Фогта состояла в том, удастся ли эвакуировать жену. Несмотря на то что молодые люди использовали любую возможность для общения и не хотели расставаться, с середины декабря основной целью Алексея стало стремление спасти жену, вывезя ее из осажденного города.
Ключевое решение об эвакуации было принято 23 февраля 1942 года, хотя еще накануне Нового года он склонялся к тому, что жене все же лучше остаться в Ленинграде. Однако подготовка к эвакуации продолжилась. К середине февраля Фогт уже получил подъемные для эвакуации жены, которые впоследствии пришлось возвращать, а также решил вопрос с бензином. Опасаясь, что не сможет сообщить о времени эвакуации, отправил ей телеграмму (она жила на Васильевском острове), чтобы своевременно подготовиться к отъезду. Однако в конце концов «пришли к следующему решению. <…> До конца быть героями Ленинграда и преодолеть все предстоящие трудности».
Наряду с желанием сохранить квартиру исходили также из того, что у обоих существенно улучшилось положение с продовольствием: они были переведены на 1-ю категорию снабжения, а его жене удалось вернуться в состав доноров и получить соответствующий паек.[5] Успехи Красной армии в ходе контрнаступления под Москвой также добавили оптимизма. Кроме того, переезд к подруге дал ей возможность больше внимания уделять себе. К теме эвакуации Алексей Фогт возвращается в связи с ситуацией у друзей, к которым переехала его жена. Они тоже не хотят уезжать, так как полагают, что будет трудно вернуться (запись 11 марта 1942 года).
Общее фоновое явление, проходящее через весь дневник, это артобстрелы, которых не только население, но и военные серьезно опасались. Еще один фактор — холод. Автор отмечает, что «с дровами тоже нехватки. Дрова ценятся так же, как хлеб».
В дневнике содержатся упоминания о некоторых удивительных фактах, связанных с блокадной этикой. Например, в записи 23 февраля 1942 года говорится о том, что у подруги жены, которая жила на Мойке, «лает пес». А 14 марта он делает еще одну запись об уникальности этого случая: «Вообще, по-моему, существует только одна собака в городе — это у Коли с Шурой, а остальные все съедены уже давно, включая всех кошек».[6]
По свидетельству автора дневника, с улучшением снабжения и нарастанием потока эвакуируемых активизировались торговля и товарообмен на черном рынке. Масло было самым ценным товаром, за него можно было выменять практически все. Вот фрагмент записи, сделанной 13 марта 1942 года: «Рынки переполнены народом. А что там делается. Товарообмен. Хлеб на вещи. Папиросы на масло. А масло, стоимость которого на деньги 1200 рублей кило, вообще редкость и за которое можно выменять вообще целое состояние, если его иметь. Но имея масло, безусловно его лучше скушать чтобы пополнить свои внутренние резервы».
Еще одна тема в связи с этим — избыток предложения со стороны тех, кто уезжает. В целом это отдельный сюжет, который заслуживает особого внимания. Волны эвакуации приводили к росту предложения на мебель, а также другие вещи, которые нельзя было сдать в ломбард или увезти с собой.
«В большой цене это папиросы. Пачка „Норда“ ценится 75—80 р<ублей>. „Беломор“ еще дороже. Я, например, достал за 2 пачки „Норда“ прекрасный складной перочинный нож из 6 приборов. Деньги сейчас не имеют никакой цены в отношении продуктов. Купить очень в большом количестве можно обстановку, рояли, пианино и носильные вещи. Все стены города оклеены объявлениями. Все люди, уезжающие из города по разным причинам, все распродают. Покупать сейчас обстановку нет смысла, т<ак> к<ак> неизвестно, что будет завтра. Воздушные налеты могут вывести из строя любую обстановку. Будем живы, всегда купим».
Алексей Фогт 18 марта пишет о том, что «в следующий раз надо воздержаться от переедания», то есть ситуация с продовольственным снабжением армии вполне наладилась, чего не скажешь о гражданском населении. А 19 марта он отмечает, что «народ по-прежнему валится с голоду». Этот разрыв в снабжении — основа особых отношений, в том числе на черном рынке, отношений полов и т. д.
Множество записей свидетельствовало о патриотической позиции Алексея Фогта. Например, 13 марта 1942 года он делает развернутое политическое заявление: «Впервые в своей истории Ленинград попадает под артобстрел и бомбардировку, только варвары из Германии принесли это изуверство к нам, в наш великий город революции и колыбели освобожденной России от ига насилия и эксплуатации». В конце марта 1942 года Фогт принял решение вступить в партию, но об этом и других важных событиях пойдет речь во втором томе дневника.
В тетради, кроме дневника, есть также оглавление и список телефонов, которые не публикуются. Особенности авторского письма (вплоть до «одел» вместо «надел») редактуре не подвергались.
1. А. Ф. Фогт служил во 2-м зенитно-пулеметном полку под командованием полковника И. Т. Цвика. В первой части дневника он упоминается как «командир», а затем — по фамилии.
2. У супругов было двое сыновей. Старший сын Вадим родился в 1944, младший Алексей появился на свет через десять лет.
3. В дневнике есть запись о ее месте работы и номере телефона: «Эмальорная ф-ка. Фогт Н. Э. — А 146-16; А630-06».
4. Предметы из этого музея входят в фондовое собрание Музея современной истории России.
5. В Ленинграде решением суженного заседания Ленгорисполкома депутатов трудящихся от 21 декабря 1941 донорам, представляющим свою кровь для переливания не менее чем два раза в три месяца, были установлены нормы дополнительного снабжения в месяц (в граммах): хлеба — 6000 или 200 г в день; жиров — 900 г; сахара и кондитерских изделий — 1650 г; мяса — 1200 г; крупы — 900 г; рыбных консервов — 750 г; яиц — 15 штук (ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 64. Л. 66).
6. Материалы Управления НКВД по Ленинграду, включая материалы военной цензуры, а также многочисленные свидетельства ленинградцев подтверждают это наблюдение.
Никита Ломагин
***
Мои книги на ЛитРес
https://www.litres.ru/author/sergey-cvetkov/
Вы можете заказать у меня книгу с автографом.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
Вышла в свет моя новая книга «Суворов». Буду рад новым читателям!
ВКонтакте https://vk.com/id301377172
Мой телеграм-канал Истории от историка.