«На фоне Пушкина снимается семейство…» С XIX века снимаются семейства — с тех самых пор, как дагерротип из лабораторий изобретателей шагнул в повседневность. Ну, а в наши дни без «фоток» никуда! На фоне Пушкина, Остапа Бендера, пьянчуги-водопроводчика, бычка-кормильца, Ниагарского водопада, да и просто хмельного застолья… Лишив человека бессмертия, атеизм не смог отнять у него неуёмной жажды оставить частичку себя для вечности.
Хорошее дело память, только…
В век цифровых технологий фотограф — чистейшей воды анахронизм. К чему напрасная трата денег, если к твоим услугам «цифровик»? Да и смартфон в крайнем случае сойдёт. Пушкин тоже не обязателен. Его и с пьедестала скинуть можно, если в политическую парадигму не впишется. Это трепетный Булат Шалвович узрел в бытовом снимке причастность к высокой культуре и творческому бессмертью; в III тысячелетии от Рождества Христова человечество делает иной выбор: чем тупее и низменнее, тем популярнее и заметнее.
Семейство… Зачем оно, если собой, любимым, можно заполнить весь мир? Не заполнить даже — заполонить. Неважно, что внутри пустота; неважно, что в копилку достижений человечества внести нечего, что лик ни интеллектом, ни добротой не блещет, — собственному «Я», гигантскому, как Гималаи, свысока не видно.
Наказание любовью
Невзрачен, бледен весенний цветок нарцисс. Это всё, что осталось от прекрасного, но самовлюблённого юноши.
Кто не чтит пенорождённую Афродиту, не приемлет даров многозлатой, того жестоко карает богиня любви. Под горячую руку фиалковенчанной угораздило попасть сына речного бога Кефиса и нимфы Лаврионы — прекрасного, но холодного и гордого Нарцисса, гласит древнегреческая легенда. Ключевое слово — гордый: никого не любил он, кроме себя, лишь себя считая достойным обожания.
Первой, но не единственной жертвой неразделённой любви стала бесплотная нимфа Эхо. Отвергнутые мифические девы, воздевая к небесам руки, взывали: «Пусть же полюбит он сам, но владеть да не сможет любимым!» — и вняла справедливым мольбам разгневанная Афродита.
Однажды по весне, преследуя на охоте зверя, Нарцисс подбежал к ручью. Никогда не ступала здесь ни грузная нога пастуха, ни лёгкие копытца горных козочек, и даже нежные лепестки цветов ни разу не поколебали зеркально чистой водной глади, отражавшей стройные кипарисы да лазурь небес.
Нагнулся Нарцисс к ручью… «Жажду хотел утолить, но жажда возникла другая!» — восклицает поэт. Из глубины студёных вод глядело на красавца его отражение. Тут-то и настигла юношу кара грозной богини. Сбылось и предсказание прорицателя Тиресия. «Много ль он лет проживёт и познает ли долгую старость?» — вопросили его, когда Нарцисс появился на свет. «Молвил правдивый пророк: "Коль сам он себя не увидит"».
В восхищении прильнув к серебрящимся светлым струям, любуется Нарцисс кудрями, достойными Аполлона; очами, подобными ярким созвездьям; прелестью губ и зарёю разлитым румянцем на белоснежном, как мрамор паросский, лице — «всем изумляется он, что и впрямь изумленья достойно».
О, легковерный, зачем хватаешь ты призрак бегучий?
Жаждешь того, чего нет; отвернись — и любимое сгинет.
Тень, которую зришь, — отражённый лишь образ, и только.
В ней — ничего своего…
— укоряет Овидий своего героя.
Любовь к себе становится проклятьем: вместо взаимности — безответность; вместо живой беседы — бесконечный монолог; вместо жарких поцелуев — бездушный хлад ручья; вместо пылких объятий — зыбкость образа, пленившего воображение; вместо полёта души — рабская привязанность к предмету воздыханий. И когда страшная догадка о том, что безмолвный визави — это он сам, пронзает мозг Нарцисса, он чувствует ледяное дыхание смерти, однако её приближение не страшит его: она положит конец мукам любви.
Неизмерима глубина смыслов, усмотренных Овидием в истории самовлюблённого юноши. Почти одновременно с рождением Христа, творчески прозревая изречение Евангелиста: «В начале было Слово», — поэт-язычник рисует трагедию человека, который звучащему духу Эхо предпочёл замкнутость на себе, любимом, и тем самым обрёк себя на вечные муки. Возлюбив собственную телесную оболочку паче всего на свете, Нарцисс теряет себя, становясь отражением собственного отражения, его бестелесной тенью. Муки замкнутой на себе души не кончаются со смертью: и в недрах Аида, утратив совершенное тело, юноша не находит упокоения — ему суждено веки вечные глядеть несытым взором в воды Стикса. Отказ от любви наказывается вечной безответной любовью.
Публий Овидий Назон, автор «Метаморфоз», переложивший древнегреческую легенду на возвышенный язык поэзии, не читал Евангелия и до века цифровых технологий, слава Богу, не дожил, как и его персонажи. Бедному Нарциссу прогресс даже зеркала подарить не соизволил. Однако находчивый юноша всё же удовлетворил страсть самолюбования, хоть и весьма недешёвой ценой. Попади греческий герой в наше время, то-то бы он развернулся: его мастер-классы по селфи собрали бы обширную аудиторию, и бесславный конец никого не смутил бы, как не пугает, собственно говоря, и сейчас.