Размышление на основе легенд о Гудрун («Старшая Эдда», «Сага о Вёлсунгах») и о Сигню («Сага о Вёлсунгах») — первая мстила мужу за убийство братьев, вторая за убийство братьев и отца, обе убили сыновей (Сигню не своими руками, но зато в два раза больше (4х)).
Для современного человека — это кажется малопонятным зверством. Я, когда в первый раз читал «Эдду», тоже не понял, ограничившись довольно сжатым комментарием, что Гудрун мстит мужу, так как в родовом строе кровное родство важнее:
Более древняя форма сказания (т.е. «Гренландская Песнь об Атли» — Ъ.) отражает мораль родового общества (братья ближе мужа — С.-К.), менее древняя («Песнь о Нибелунгах» — Ъ.) - мораль феодального общества (муж ближе братьев — С.К.).
— «Старшая Эдда», Литературные памятники репр. 2015, комментарии Стеблина-Каменского.
Но вот, спустя многое время, я перечитал «Эдду» и прочитал «Сагу о Вёлсунгах», и, опираясь на знание других источников, я полностью осознал «механизм» подобных поступков, чем и хочу поделиться…
Ответ естественно вытекает из трёх положений:
Первое: кровная месть — это вовсе не проявление чей-то личной злобности или злобности общества вообще, а полноценный социальный институт, вполне естественный в рамках отсутствия государства с монополией на насилие. Основной социальной единицей был род. Тинг (вече) мог объявить виноватого и назначить наказание, но приведение приговора в исполнение лежало на плечах пострадавшего рода (часто всё, впрочем, заканчивалось «полюбовно» — выплатой виры). Осуществление мести за родича являлось высшим долгом так как: во-первых, убийство представителя рода ослабляло этот род, соответственно, для поддержания баланса необходимо было нанести враждебному роду симметричный ущерб; во-вторых, только неизбежная месть защищала род от дальнейших покушений; и в третьих, самое главное, — это сама институциональность мести, осознание её, как общественного договора: нежелание мстить делало тебя бесчестным человеком, так как этим ты ставил под угрозу общую безопасность. (Да, именно так выглядит реальная демократия, а не практикуемые ныне либеральные побасёнки).
Второе — это тот факт, что женщина в древнегерманском родовом строе хоть и не обладала «полным пакетом прав», однако была отнюдь не бесправна. Прежде всего она могла наследовать и самолично владеть имуществом. Но мало этого, она при желании могла даже инициировать развод (см. «Сага о Ньяле», глава VII). На основе этого можно заключить, что, даже выходя замуж, женщина продолжала принадлежать к роду отца. Что полностью расходится с более поздней «христианской» традицией, в которой женщина «переходит» в род мужа. Это очень хорошо можно проследить по именам: тогда как в остальных европейских странах вторым (по значимости) именем после собственного является фамилия, которую, по-хорошему, женщина сменяет, выходя замуж, а патроним (отчество) откатился на третий план, оставшись лишь в качестве дани традиции. В Исландии же, где народовластие продержалось дольше всего, фамилии так и не прижились, и любая женщина по сей день зовётся Имярек Батькадоуттир (фемшизные матронимы в счёт не берём).
Третье положение очевидное, но оговорить надо: Род ребёнка определяется по отцу. Родство по матери, конечно, тоже важно (тот же Сигурд мстит в том числе и за деда по материнской линии), однако в первую очередь ребёнок принадлежит именно к роду отца.
Так и выходит, что для женщины отец или брат — представители её рода, а муж — чужеродец, поэтому, если супруг окажется негодяем и убьёт кого-то из её кровных родственников, нанеся ущерб её роду, вполне естественно, что она попытается постарается ответить убийством членов его рода, которыми могут являться и общие дети (не говоря уж о том, чтобы самого мужа погубить).
В итоге же, надо понимать, что подобные истории (если речь идёт об обществе живущем родовым строем) вовсе не о злобе, жестокости и коварстве, а о глубокой жертвенности во имя исполнения высшего долга…
«Он просит сестру свою выйти к нему и принять от него добрый почет и великую честь, и хочет он возместить ей за все ее горести. Она отвечает:
— Узнай теперь, как припомнила я Сиггейру-конунгу смерть Волсунга-конунга. Я послала на смерть наших сыновей, потому что казались они мне негодными для мести; и я же ходила к тебе в лес под видом вёлвы, и Синфьотли — наш сын. И оттого у него великое мужество, что рожден Синфьотли от сына и от дочери Волсунга-конунга. И с тех пор я делала все, чтоб Сиггейр-конунг принял смерть. И так много учинила я для мести той, что дольше мне жить не под силу. Умру я теперь с Сиггейром-конунгом добровольно, хоть жила я с ним неохотно.
Затем поцеловала она Сигмунда, брата своего, и Синфьотли и вошла в огонь и пожелала им счастья. Тут приняла она смерть вместе с Сиггейром-конунгом и всей его гридью.»
(Это сцена смерти Сигню («Сага о Вёлсунгах», VIII). А касательно Гудрун, есть интересный момент: «Песнь о Нибелунгах» — отражает более позднюю культурную традицию. И её (Гудрун) немецкий двойник — Кримхильда напротив мстит братьям за убийство мужа… такие пироги…)