Под конец дневной смены поступает собака с автотравмой, животное стабилизировано, но в тяжелом состоянии. Как только начинается ночная смена, клинику покидает дневной персонал. И мы остаемся буквально один на один с одной из самых грустных историй.
За час многократная рвота рыбьими костями, листьями деревьев, грязью и кормовыми массами. Температура поднимается до 41*С, укол литической смеси не может сбить температуру полностью. Внешние слизистые оболочки синели буквально на глазах. Стул с кровью или, точнее, буквально кровью, скорее похожий на кровотечение. В течение 6 часов собаке оказывается ежеминутное наблюдение и интенсивная терапия. К сожалению, собака скончалась.
Похоже на фильм ужасов? На страшилку, что рассказывают бывалые врачи? А всё это рядовая ночная смена. Ладно, может, я немного преувеличиваю, и не всегда ночная смена бывает такой тяжелой, но именно такая попалась мне.
Когда я стояла наполовину в крови и рвоте с реанимационным набором в руках над хладным телом, у меня была лишь с одна мысль: «Почему ты не дышишь? Дыши!», а слезы хотели течь ручьем, но минутой позже это сменилось принятием и пониманием, что мы не боги. Я действительно не отходила от этого пса в течение 6 часов, каждый его вдох был для меня секундной стрелкой на часах, и время действительно остановилось, когда он не смог сделать новый вдох. Чувство опустошения и обиды росло во мне вне времени.
На что была обида? На бога? На себя? Что не смогли спасти его.
Часто мне задают вопрос, почему мы их спасаем, если они кусаются, царапаются, никогда не содействуют лечению и часто проказничают.
Мы делаем это лишь потому, что не хотим чувствовать опустошение, съедающее тебя изнутри, чувство, что ты подвел чью-то душу. Чувство, что ты сделал недостаточно хорошо, что-то упустил или и вовсе ошибся.
Мы привязываемся к каждому из них так же, как привязывается мать или отец к своему чаду. Чем больше вложено усилий в лечение и уход, тем тяжелее их терять. Тем сложнее продолжать дальше.