Кире приходилось в юности читать Герберта. И как-то во взрослом уже возрасте нашлись и другие шесть книг продолжения «Дюны». Вот уж, действительно богатая иллюстрация сразу двух путей – куда могут привести мечты и «благими намерениями выложена дорога в ад». Личный ад Киры начался давно – еще восемнадцать лет назад. С осуществления мечты. Кира очень хотела ребенка от любимого мужа, и первая неудачная попытка чуть было не свалила ее в депрессию, но молодость взяла свое, и скоро тест «заполосатился» снова. Ради мечты молодая женщина была готова терпеть токсикоз, падение давления и отеки, превращавшие ее ноги в тумбы с болезненно натянувшейся кожей. С трепетом была пройдена череда обследований и тестов на генетические отклонения, последние тяжелые недели в больничной палате, и вот они уже дома, с малышом. А дальше – почти год спокойной жизни в декрете, когда была радость от новых свершений – переворот на животик, сел, пошел! Детский запах чистой кожи ребенка, маленькое счастье. Недолго.
Потому что в полтора года начались проблемы, которые сразу обрушили нестабильного мужа, ушедшего в алкогольное забытье «от несправедливости», и тогда пришлось Кире брать все в свои руки. Поездки по врачам, назначения, уколы, таблетки, растворы, ярость надежды, принятие, смирение, и снова по кругу. И победа, казалось бы, уже вот она – сын, правда, не мог учиться в обычной школе, но на дому был отличником, все делал сам и любил читать. Редкие визиты отца ждал с нетерпением, и двухчасовые посиделки с ним принимал как праздник. А потом пубертат, страшной интенсивности гормональная атака взрослеющего организма не оставила даже надежды на то, что все будет хорошо. И снова по кругу больницы, теперь уже стационар, страшный, недетский диагноз, инвалидность, и страх.
Это моя история, и да, я боюсь своего ребенка. Сейчас Саше уже восемнадцать, а начала я его бояться уже с тринадцати лет, после понимания, что к нему нельзя поворачиваться спиной. Никогда. Я люблю его, и боюсь.
Уже два года Саша в интернате, но этот интернат – для несовершеннолетних детей, а ему уже восемнадцать. Почему я об этом пишу сейчас? Я написала заявление о том, что прошу интернат помочь в поиске взрослого учреждения. Я не могу забрать его домой. Помимо меня тут живут дочь, и ей всего шесть лет, и моя мама, которой уже семьдесят четыре. Мы не справимся с ним. И я боюсь. Потому что при очередном звонке в интернат меня поставили в известность, что Сашу могут просто привезти к нам домой, так как срок договора истек еще второго ноября, а министерство настаивает на том, что «дети должны жить в семье», и пусть, мол, оформляют детей самостоятельно. Сотрудники интерната в шоке, они-то как раз прекрасно знают, какие могут быть последствия такого «возврата», с его-то диагнозом. Параноидная шизофрения непредсказуема даже на постоянном приеме лекарств, потому что дебюта, как такового, у сына не было – он болен с детства, течение болезни непрерывное, и дефект личности продолжает нарастать. Меня трясло после звонка около двух часов, я бегала по дому, благо была одна, и просто орала матом, пытаясь все это как-то пережить. Все же есть надежда на то, что успеют его переоформить в новый интернат. Но я не привыкла полагаться на надежды. Поэтому, если вдруг случится возвращение Саши домой, моя задача в том, чтобы он не находился с нами в доме хотя бы ночью. Поэтому я начинаю срочный ремонт в летней кухне, там есть достаточно большая комната, которую можно оборудовать, как жилую. Ситуация осложняется тем, что очень мало денег в наличии, а сделать надо много и быстро. И каждый день пытаюсь успокоиться, потому что сводит плечи и спину от напряжения, я все время в состоянии «боевой готовности», когда плечи вздернуты к шее и спина постоянно напряжена. Это неосознанно, я расслабляю мышцы принудительно, когда замечаю, что больно, или сводит судорогой. Страшно. И так я жила много лет. И что будет сейчас – пока непонятно.
Ваша Кристина.