Недавно я наткнулся на упоминание древней секты с интересным названием: "Терапевты", которые жили в первом веке близ Александрии и вели весьма
строгий аскетический образ жизни, поселившись коммуной у берегов озера.
По некоторым сведениям они стали прототипом для многих последующих
христианских мистических сект.
Они проводили свою жизнь весьма аскетично. Молились дважды в день – на заре и на закате, проводя всё остальное время в духовных упражнениях: в
медитациях и исследованиях священных книг. Шесть дней в неделю жили
отдельно друг от друга и искали мудрости в уединении, не выходя из своих домов.
Члены секты жили в отдельных домах; в каждом доме была комната или святилище, предназначенное для духовных занятий и молитвы, а также для прохождения посвящения в таинства святой жизни. Осуществление телесных
потребностей, например, принятие пищи, разрешалось только в ночные часы.
Терапевты воздерживались от вина, потому что оно затемняет разум, не
ели мяса, так как эта пища вызывает в человеке животные страсти. Ничто,
относящееся к телесным нуждам, не допускалось в святилище, где
находились лишь Тора, книги Пророков и Псалмы, а также предметы и вещи,
предназначенные для углубления знания и благочестия.
Я читал описание их образа жизни, живо представляя себе как это могло
быть, и с каждой строчкой все более удивлялся, во мне росло непонимание,
как можно вообще так жить, как можно потратить единственную жизнь на
столь сомнительное занятие, результаты которого совершенно
непредсказуемы и неясно, ведут ли к чему-либо вообще.
Все это было на каком-то одном, обыденном уровне моего сознания, потому что в момент яркого накала этого непонимания я почувствовал на другом,
более глубоком уровне, совершенно противоположный взгляд. Я даже
явственно услышал, как внутренним голосом сказал себе: "вообще-то я бы
тоже так хотел". Эти слова прозвучали во мне с глубоким чувством
симпатии к этим людям и их стилю жизни.
Я переживал смятение. Я давно не чувствовал так явственно наличие другого
во мне. Он хотел быть там, с теми людьми и полностью посвятить себя поиску Бога.
Затем я впал в сомнения: те люди давно умерли и практически ничего после себя не оставили. Нашли ли они то, что искали? Стоило ли это того? Я тяготел к ответу "нет". Ведь если они нашли это, почему они ничего после себя
не оставили? Я чувствовал несправедливость в этом, они как будто меня
бросили.
В этом месте я чувствую сложный раскол, глубинная часть меня готова
отбросить всё ради поиска истины в Нем, другая же, более
конвенциональная, готова отбросить и Бога, если от него нет никакой
пользы для полноты жизни людей.
Если я бросаю людей ради поисков Бога, то я бросаю сам себя. Но если я отказываюсь от этих поисков, то так же бросаю себя.
В конечном счете я пришел к выводу, что образ жизни, который мы выбираем, должен преследовать обе эти цели.
